Росток

Ветер гнал по улицам пыльные пластиковые пакеты, цеплявшиеся за ржавые гаражи. Поселок Верхняя Соколовка тонул в серой дымке — не то от угольной пыли, не то от осеннего тумана. Сергей Вершинин вышел из автобуса, потрогал сумку — документы на месте. Десять лет в Питере, а вернулся — будто время здесь застыло. Те же облупленные дома, жестяные крыши, мужики у подъезда, курящие молча.

Катьку увидел у шахты «Прогресс». Стрижка под мальчика, глаза узкие, выгоревшие. Таскала уголь в котельной лопатой. В шестнадцать они целовались в заброшенном клубе, а потом она вышла за Петьку-электрика. Теперь ходила с синяком под глазом, говорила: «С лестницы упала».

— Городской, — усмехнулась она, когда Сергей зашел в кочегарку. — Ты ж теперь начальство.
— Да ну тебя.

Дядя Витя, бригадир, хрипел за рюмкой: «Шахту закрывают, народ не платят. Твоя мать правильно — звала». Сергей молчал. Помнил отца, оставшегося под завалом. Помнил, как мать выла у гроба.

На «Прогрессе» всё было как в кошмаре. Лифт скрипел, спускаясь в черную пасть. Внизу — сырость, скрежет, мужики в касках шутили тускло: «Начальство на джипах, мы — кроты проклятые». Зарплату задерживали, потом выдавали углем. «Топить, что ли?» — матерились в раздевалке. Сергей полез к директору — тот за кожаным столом бросил: «Не нравится — вали в свой Питер».

Вечером у дяди Вити собрались. Водка, селедка, разговоры о том, как дочь его жены в Екатеринбурге официанткой работает. Сергей вдруг ударил кулаком по столу: «Бастовать надо
Катька, сидевшая на краю, подняла глаза: «Вы про справедливость, а бабы тут по помойкам шляются».

Собрались у клуба — человек тридцать. Решили: перекрыть трассу. Утром вышли с плакатами. Фуры гудели, менты в бронежилетах орали: «Разойдись!» Кто-то кинул камень — газ, крики. Сергей схватил за руку девчонку с телефоном: «Беги!»

Катька нашла его ночью в вагончике за терриконом, где раньше геологи жили. Курила дешевые сигареты, смеялась хрипло: «Мужики тут все — либо в земле, либо в бутылке. Ты-то чего?» Он гладил ее сбитую челку. Она пахла дымом и мокрым валенком.

Петька узнал. Подкараулил у гаража, бил обледеневшими рукавицами: «На чужую жену? Интеллигент хренов Сергей не отплевывался. Знать, заслужил.

А потом грянул взрыв. В смену Катьки — она подменяла больного кочегара. Сергей рвался в завал, его держали четверо. «Там уже никого!» — орал начальник охраны. Катькино тело нашли через сутки — обугленная косичка, в руке зажата медная цепочка. Та самая, из шестнадцати лет.

На похоронах Петька ревел, целовал школьную фотку: «Я ж ей денег не дал, вот она и в ночную пошла». Дядя Витя, оставшийся без ног, бубнил: «Все мы тут в могильнике». — «Нет, — Сергей раздавил стакан. — Не всё».

Он повел людей к администрации области пешком, по снегу, с портретами погибших. В первых рядах несли Катькину фотку. Девчонка из Екатеринбурга, та самая, смонтировала видео: «Шахтеры против рабства». Попало в сеть. Приехали журналисты, директора шахты осудили на условный. Петька повесился в гараже.

Сергей остался. Спускался в забой, по ночам писал в блог: «Как убивают русские деревни». Иногда заходил в вагончик — садился на ржавую кровать, гладил печку.
— Эх, Кать... — шептал в пустоту.

Снилось: они летят в клети наверх, а трос лопается.

Ветер кружил над Соколовкой, неся запах гари. Грузовики увозили уголь. Жизнь — как забой: темно, страшно, но копай. Пока светит фонарь на каске.