Лето 1990-го выдалось на редкость насыщенным. Сначала мы с отцом и сестрой провели полторы недели в Питере и Карелии. Водные глади Ладоги, сосны, высоченные как небоскрёбы, и дух той северной свободы остались в памяти, как страницы старой книги — пожелтевшие, но любимые. Карелия — это вам не Минское море, здесь даже комары летают как-то интеллигентно, не мешают размышлениям о смысле жизни.
Вернувшись в Минск, мы отдохнули всего пару дней, чтобы вновь отправиться в путь, но уже в совершенно другую сторону. На этот раз — в Молдавию. С нами поехали мама, сестра, подруга мамы и её две дочки. Турфирма предусмотрела нам место в Тирасполе, в трёхкомнатной квартире, две из которых хозяева сдавали. Заселились, распаковали чемоданы, и сразу стало ясно, что обстановка будет весьма... колоритной. Знаешь, это как если бы тебя поселили в музей этнографии, но забыли предупредить, что экспонаты — не муляжи, а вполне себе живые люди.
Хозяева — молдавская семья с тремя дочками, примерно нашими ровесницами. Забавно, но общались они с родителями на русском. Молдавский для них был чем-то вроде экзотической дисциплины в школе: вроде и рядом, а вроде и далеко. Сами родители между собой говорили на молдавском, будто кто-то незримый ставил переключатель "на другой язык". А девочки — русские до кончиков косичек, будто и не жили никогда в Молдавии. Как-то раз я спросил у одной из них: "А почему вы не говорите на молдавском?" Она посмотрела на меня с таким удивлением, будто я поинтересовался, почему чай надо заваривать, а не жевать всухомятку.
Все пятером они ютились в одной маленькой комнате. Представь себе: три кровати, заставленные плюшевыми игрушками и школьными тетрадями, стол, усыпанный какими-то кукольными тряпками, и в углу — жёлтая лампа с зелёным абажуром, которая светила вечерами так, словно это не лампа вовсе, а единственный маяк в море их девчачьих секретов. Я всё думал: "Как же они там помещаются?" — но, видимо, у молдавских детей с пространством отношения куда лучше, чем у нас с математикой в школе.
Но главным "персонажем" этой квартиры был попугай. Огромный, нахохленный, он восседал в углу прихожей в клетке, которая по размерам напоминала маленький балкон. Как только мы заходили в квартиру, он начинал орать, как будто ему задолжали все молдавские виноградари. "Гришка! Гришка!" — кричал он с надрывом, а мы никак не могли понять, это он нас так приветствует или просто упражняется в своих лингвистических способностях. Иногда мне казалось, что он не просто орёт, а пытается рассказать свою драматическую историю из жизни, но на птичьем диалекте.
Дни в Тирасполе текли размеренно. Почти всё свободное время мы проводили на Днестре. Река, казалось, знала тысячи историй, слышала миллионы разговоров, и иногда, сидя на её берегу, казалось, что вода уносит с собой не только время, но и мысли. Мы купались, загорали на горячем песке, который щекотал пятки, словно маленькие искры, и обсуждали всё на свете.
Вечерами возвращались в нашу съёмную квартиру, нас встречал крикливый попугай, запах мамалыги и звуки молдавской речи из соседней комнаты. Это было странное, тёплое лето — с запутанными языками, чужими семьями, Днестром и шумным Гришкой, который навсегда остался в моей памяти крикливым сторожем того далёкого тираспольского лета. В такие моменты мне казалось, что попугай знал больше, чем говорил, но предпочитал оставить всё при себе — для полного эффекта.