Знаменитая фраза из хорошего фильма: «А в огороде всё так и прёт, так и прёт!» — в средней полосе России относится обычно к тому, чего не сажали... И наш крошечный огородик не был исключением.
— Вот вы, девочки, кроликов и курочек только говорите, что любите! А сами даже травки им не нарвёте! А под кустами всё травой заросло! — сказал нам однажды дед Костя. И мы, взяв сумки, отправились рвать траву под кустами, только дело шло как-то плохо.
— Чего-то здесь травы совсем мало, так мы долго провозимся, а курам на раз клюнуть наберётся! Давай серп возьмём и пойдём к гаражам, там я такие одуванчики видела!!! Только все уставшие были и не дали их нарвать...
— Свет, а не заругают? Опять скажут, далеко ушли, и серп бабушка брать не велела — он острый!
— Это в том году нельзя было, а сейчас мы старше стали, а серпом я умею, бабушка показывала!
Кому-то может показаться странным, что за травой надо идти куда-то далеко, но тогда почти в каждом дворе жила какая-то животинка. Выкашивалось всё, от забора до аллейки, все межи на картофельных полях тщательно обжинались. А там, где не ждали и не косили, была привязана чья-то коза, коров, конечно, было меньше, и их отгоняли на выгон довольно далеко от домов. Каждый клок сена был на счету, ведь в свободной продаже его не было! Да и особо не покосить — все поля были заняты нужными для большой трудовой страны культурами: овсом, горохом, картошкой и даже кукурузой. Частнику приходилось как следует покрутиться, добывая корм для милой сердцу скотины.
Дед Костя, надев соломенную шляпу и лёгкую рубаху, да военные штаны с кирзовыми сапогами, выходил иногда на крыльцо и приказывал убрать всё с ведущего к дому переулка и острейшей косой скачивал мельчайшие травинки и подорожники с «кашкой» (белый клевер), росшие тут.
Потому за хорошей травой мы и отправились так далеко.
Жать серпом жирные высокие одуванчики — это не выщипывать полудохлую сныть и тонкую тягучую мокрицу из сплетения колючих ветвей крыжовника. Кирпичная стена крайних гаражей как бы отжимала одуванчики, и жать их было легко и быстро, а Юля их собирала в сумку, и работа шла быстро и легко.
Вжик — и толстые зелёные стебли с тугими жёлтыми цветками, истекая молочным соком, падали к нашим ногам. Вжик! Вжик! И вдруг...
— Ой!!!
Серп как-то даже не сильно и не больно коснулся моего пальца. А мои глаза увидели такое...
Крови ещё не текло, но это даже хуже! Я прекрасно видела полуотрезанный клок кожи и розовое мясо под ним и, о ужас, желтовато-розовую косточку моего пальца!!!
— Ууу!!! — выла я тихонько, громко не могла из-за пересохшего горла.
— Аааа!!!! — орала Юлька и за меня, и за себя, а может, и ещё на одного потерпевшего бы хватило.
А кровь быстро и уверенно прописывала подол, пульсировала в руке, и боль не заставила себя ждать: тук-тук-тук, дёрг-дёрг-дёрг тыкала она меня как бы тупой иголкой в несчастный палец. Серп хищно блестел посреди обрызганной кровью травы, а солнышко весело грело равнодушную стену. Самое время было появиться всем обитавшим в гаражах злым маньякам и пьяным мужикам, но они, наверное, Юлькиного визга испугались, а вместо них оказалась какая-то тётенька, одетая так, как одеваются на картошку: в платочек, галоши и в трикотажный спортивный костюм, она только глянула на нас и тут же спросила: «Вы тут откуда? Чего делаете?»
И тут Юлька как скажет: «Черноголовка, улица Советская, дом 33, корпус 11». (В адресе верно только первое слово.)
Видели бы вы глаза той тётеньки! Господи, что она подумала... Должно быть, тоже про пьяных маньяков и злых мужиков!
Хотя тут требуется пояснение для неместных — от славного наукограда Черноголовки до района Доможирово в городе Ногинске примерно 30 километров! А тут мы во всём дачном, залитые кровью и ревущие...
И тут я совершила то, чем горжусь. Несмотря на ужас и боль, я объяснила коротко и без лишних дополнений и разъяснений: «Мы тут в доме 73 в гостях у бабушки, а здесь траву для кроликов собирали».
Слава богу, что эта тётенька была не похожа на моих маму и тётку! Они бы сразу упали в обморок, и головы бы у них заболели, и коленки подкосились, и вообще сразу тут же и умерли — это они сами потом говорили! А та тётенька сразу платок с головы сняла, мне запястье перетянула, остатком палец обмотала и велела держать руку вверх. И повела нас домой, и сумки наши взяла, и серп оттёрла и в траву ручкой вверх сунула. Пришли мы домой, дед мой Саша сразу в аптеку побежал скорую вызывать. А мы стали скорую ждать.
Я реветь начала от того, что меня в больницу заберут и помру я там одна-одинёшенька, а Юлька начала меня утешать
и наставлять, чтоб я, если помру, то в никакой светлый коридор не ходила, а летела сюда, и был бы у нас дом с приведением, и могли бы мы играть и болтать по-прежнему, а если даже и не получится, то она непременно по блюдечку меня вызывать станет!
Вот приехала строгая врачиха и сказала, что я не помру, в больницу меня не повезут, а вот укол от столбняка сделают, и палец перевязала, и сказала бабушке, как надо то ослаблять, то затягивать повязку и когда к врачу в больницу идти, а Юльке обещала тоже укол сделать, если та будет ерунду говорить. Потом померила давление бабушкам, дедушкам и той тётеньке, которая нас привела.
Вообще всё обошлось, только долго я не могла ни шить, ни лепить, ни вязать, ни в огороде сажать, ни за скотиной ухаживать, ни с дедом строить и много других ни, а могла я только читать да рисовать, а ещё, к сожалению моему тогдашнему, учить таблицу умножения и писать в тетради.
Конечно, меня все утешали: «Не беда твой палец — вон в войну люди и рук, и ног лишались!»
На память о том событии у меня по сей день есть шрам на пальце, только его теперь плохо видно.