«Сочетание муссонных ветров, теплого морского течения и субтропических широт сделало Японию страной своеобразнейшего климата, где весна, лето, осень и зима очерчены чрезвычайно четко и сменяют друг друга на редкость пунктуально. Даже первая гроза, даже самый сильный тайфун приходятся, как правило, на определенный день года. Японцы находят радость в том, чтобы не только следить за этой переменой, но подчинять ей ритм жизни.
Став горожанином, современный человек во многом утрачивает свой контакт с природой. Она уже почти не влияет на его повседневную жизнь. Японец же даже в городе остается не только чутким, но и отзывчивым к смене времен года.
Он любит приурочивать семейные торжества к знаменательным явлениям природы: цветению сакуры или осеннему полнолунию; любит видеть на праздничном столе напоминание о времени года: ростки бамбука весной или грибы осенью.
Японцам присуще стремление жить в согласии с природой. Японские архитекторы возводят свои постройки так, чтобы они гармонировали с ландшафтом. Цель японского садовника – воссоздать природу в миниатюре. Ремесленник стремится показать фактуру материала, повар – сохранить вкус и вид продукта.
Стремление к гармонии с природой – главная черта японского искусства. Японский художник не диктует свою волю материалу, а лишь выявляет заложенную в нем природой красоту.
При изучении истории, литературы и фольклора можно установить два главных источника развития японской культуры, один из них – это любовь к природе и второй – скудость материальных ресурсов.»
/Всеволод Овчинников, Сакура и дуб, 1986/
Про производство керамики с вики: «Китайское производство керамики во второй половине XVII столетия было сильно ограничено ввиду беспорядков и военных конфликтов, сопровождавших падение династии Мин, и японский фарфор заменял его на протяжении полувека. Первые фарфоровые изделия были похожи на корейский белоснежный фарфор с синей кобальтовой подглазурной росписью «сомэцукэ», затем появилась разноцветная надглазурная роспись «ироэ». Наиболее популярные разновидности раннего японского фарфора — арита (также именуется «имари» по названию порта, откуда его вывозили на экспорт), какиэмон, набэсима, кутани и кё (киотоский). Спрос на фарфор быстро рос, и к 1640-м годам в Арите было уже около 30 печей, выпускавших такую керамику. К этому моменту уже работало управление гончарными вопросами, ограничивавшее рубку леса для печей. Первые 50 лет японская фарфоровая индустрия работала почти что исключительно на внутренний рынок, однако затем ситуация изменилась на прямо противоположную, и вторую половину XVII века японские гончары производили фарфор на экспорт, причём высокого качества и в огромных количествах: отдельные заказы достигали сотен тысяч изделий. Единственным признаком массовости производства является повторяемость рисунков и нарушение в них биологических законов: на экспортном блюде на одной ветке может разместиться два цветка совершенно разных видов. Наиболее спорный момент — определения терминов «арита» и «имари»: Арита — название посёлка, в окрестностях которого изготовили множество фарфоровых изделий; Имари — порт, откуда изделия, сделанные в Арите, отправляли на экспорт. Многие источники называют словосочетания «изделия арита» и «изделия имари» синонимаминекоторые утверждают, что более ранние кобальтовые рисунки характерны для керамики имари, а более поздние разноцветные — для ариты; другие же, напротив, указывают, что имари — разноцветные изделия, а арита — бело-синие. Помимо термина «имари» для обозначения фарфоровых изделий из Ариты на Западе использовались также «амари», «старояпонская [керамика]» и «какиэмон»».
«Впервые мне довелось попасть в Цзиндэ в середине 50-х годов. Город был похож на пчелиные соты. Он состоял из замкнутых двориков-ячеек. Каждый такой дворик действительно представлял собой первичную ячейку фарфорового производства. Все гончарни были похожи друг на друга: прямоугольник крытых черепицей навесов, а посредине – ряды кадок, в которых отмачивался каолин. Солнечный луч дробился в них, как в десятках круглых зеркал. Человек в фартуке осторожно переливал плоским ковшиком почти прозрачную, чуть забеленную воду из одной кадки в другую. Через несколько дней самый светлый слой ее вычерпывали в третью. Так достигалась тончайшая структура сырья. Под навесом работали гончары. Каждый сидел над большим деревянным кругом, широко расставив ноги и опустив руки между колен. Он то раскручивал тяжелый маховик круга палкой, то склонялся к куску фарфоровой массы, нажимом пальцев превращая его в блюдо или вазу.
От гончаров черепки поступали к точильщикам. Вооруженные лишь примитивными резцами, они доводили чашу из хрупкой полусухой глины до толщины яичной скорлупы. Выправленные черепки окунали в похожую на молоко глазурь и отправляли сушить. К полудню серые крыши Цзиндэ становились белыми. Доски с черепками клали иногда даже между крышами соседних домов, превращая переулки в коридоры. На этих же досках изделия доставляли к печам.
И наконец обжиг – таинственный процесс, при котором глина должна обрести свойства нефрита. На искусство старшего горнового в Цзиндэ издавна смотрели как на колдовство. Проявлялось это уже с загрузки печи, с умения удачно «проложить дорогу ветру и огню». Нужно учитывать особенности каждого вида фарфора, качество дров, погоду и даже направление ветра. Впрочем, помимо знаний и опыта, тут играли роль чутье, риск, а порой и просто везенье. Недаром среди обжигальщиков ходила пословица: «Загрузить печь – что выткать цветок; обжечь – что ограбить дом. Кисть мастера цинхуа – подглазурной росписи кобальтом – должна двигаться со строго определенной скоростью. Необожженный фарфор очень активно впитывает влагу. Нанося узор, художник видит равномерный тон. Но там, где он помедлил лишнюю секунду, после обжига окажется темно-синее пятно. Однако это же свойство черепка открывает перед виртуозным мастером и новые возможности – ускоряя или замедляя движение кисти, он может, располагая лишь одним цветом, создать узор с целой гаммой полутонов: от бледно-голубого до густо-синего. Овладеть искусством подглазурной росписи кобальтом может лишь хороший каллиграф.
Японская керамика на этом фоне поначалу показалась примитивной архаикой в сравнении с блистательным классицизмом китайского фарфора. Лишь пропитавшись японским пониманием красоты, можно было по достоинству оценить ее. Чем объяснить такие особенности японской керамики, как отрицание симметрии и геометрической правильности форм, предпочтение неопределенным цветам глазури, пренебрежение к какой-либо орнаментации? Я беседовал об этом в одной из гончарен Кёмидзу с мастером по фамилии Морино.
– Мне кажется, – говорил Морино, – что суть здесь в отношении к природе. Мы, японцы, стремимся жить в согласии с ней, даже когда она сурова к нам. В Японии не так уж часто бывает снег. Но когда он идет, в домах нестерпимо холодно, потому что это не дома, а беседки. И все же первый снег для японца – это праздник. Мы раскрываем створки бумажных окон и, сидя у маленьких жаровен с углем, попиваем саке, любуемся снежными хлопьями, которые ложатся на кусты в саду, на ветви бамбука и сосен.
Роль художника состоит не в том, чтобы силой навязать материалу свой замысел, а в том, чтобы помочь материалу заговорить и на языке этого ожившего материала выразить собственные чувства. Когда японцы говорят, что керамист учится у глины, резчик учится у дерева, а чеканщик – у металла, они имеют в виду именно это. Художник уже в самом выборе материала ищет именно то, что было бы способно откликнуться на его замысел. У японских живописцев есть крылатая фраза: «Пустые места на свитке исполнены большего смысла, нежели то, что начертала на нем кисть».
Симметрия умышленно избегается также потому, что она воплощает собой повторение. Асимметричное использование пространства исключает парность. А какое-либо дублирование декоративных элементов японская эстетика считает грехом. Посуда на японском столе не имеет ничего общего с тем, что мы называем сервизом. Приезжие изумляются: что за разнобой! А японцу кажется безвкусицей видеть одну и ту же роспись и на тарелках и на блюдах, и на кофейнике, и на чашках.» /Всеволод Овчинников, Сакура и дуб, 1986/
«– Ни один уважающий себя японец не пил сакэ, разливая любимый напиток прямо из бутылки. Если покупателю приглянулась емкость с горячительным напитком, продавец переливал японскую водку в керамические или фарфоровые бутылочки под названием «токкури». Сервировался стол токкури и специальными чашечками – сакэдзуки. Но и это еще не все. В зависимости от повода застолья выбирались и чашечки с различными рисунками. Что мы знаем о знаменитой чайной церемонии? Чайные чашечки – тяваны знаменитых японских школ мастеров: Арита, Кутани»