Продолжение поисков Любитерии
Первые лучи рассветного солнца, пробиваясь сквозь листву, коснулись спящего лагеря. Один за другим путешественники начали просыпаться, потягиваясь и отряхиваясь от остатков сна. Но что-то неуловимо изменилось в атмосфере этого утра.
Василина, проснувшись, ощутила необычайную ясность в голове, какой не было уже давно. Воспоминания о ночном разговоре с Омутом были яркими и отчетливыми. Она посмотрела на Парьена, который как раз раздувал угли костра, и ее взгляд был странным, задумчивым, лишенным той приторной восторженности, что сопровождала ее в последние дни. В нем читались и удивление, и легкое смущение, и какая-то новая, еще не до конца осознанная эмоция.
Парьен, в свою очередь, тоже чувствовал себя иначе. Ночной разговор с рекой, хоть и казался теперь далеким сном, оставил глубокий след в его душе. Он украдкой поглядывал на Василину, замечая перемену в ее поведении. В его взгляде больше не было привычной насмешки, лишь внимательное, почти настороженное наблюдение. Он пытался понять, что стоит за этой внезапной серьезностью феи.
Даже Пушистик, проснувшись, повел себя не так, как обычно. Он не стал дожидаться утренних любезностей от Василины, а лишь коротко кивнул ей и Парьену, и без лишних слов отправился в лес на охоту. Его обычная ревнивая привязанность к фее, кажется, тоже претерпела какие-то изменения, уступив место более спокойной и деловитой сосредоточенности.
Василина, чувствуя необходимость побыть одной и собраться с мыслями, объявила, что пойдет поискать свежих ягод. Обжоркин, как верный спутник, тут же увязался за ней, деловито семеня на своих коротких лапках.
Оказавшись в утреннем лесу, среди шелеста листвы и пения птиц, фея погрузилась в свои размышления. Что делать дальше? Признаться Парьену, что чары спали? Но тогда… тогда, скорее всего, их путешествие закончится. Они вернутся домой, каждый своей дорогой. И она больше не увидит этого мага. От этой мысли почему-то неприятно сжалось сердце.
— Вот, Обжоркин, — тихо пробормотала она, поглаживая кота, который терся о ее ноги, словно пытаясь утешить. — Если я сейчас расскажу ему правду, то мы вернемся домой, и я больше не увижу этого мага.
Кот сочувственно мяукнул.
— А если не расскажу, — продолжила она свои размышления, — то придется лететь за этим волшебным семенем. Но зачем? Кто его будет есть? Чар ведь больше нет! Это же просто… обман.
С этими противоречивыми мыслями Василина машинально собирала в корзинку спелые ягоды и дикие лесные фрукты. Ее мысли были заняты Парьеном, его едкими шутками, которые теперь почему-то не казались такими уж обидными, его неожиданной заботой и тем странным, новым чувством, которое пробуждалось в ее сердце.
Когда она вернулась в лагерь, Пушистик уже приволок свежую дичь, а Парьен, соорудив примитивный вертел, деловито зажаривал ее над костром. Воздух наполнился аппетитным ароматом.
Сегодняшнее утро выдалось на удивление тихим. Никто не шутил, не пытался поддеть друг друга колкостями. Даже Обжоркин вел себя сдержанно, не требуя к себе особого внимания. Атмосфера была напряженной, но не враждебной. Скорее, это была тишина ожидания, тишина невысказанных мыслей и нерешенных вопросов.
Они молча поели. Еда была вкусной, но каждый был погружен в свои думы. После завтрака Пушистик, видимо, решив, что утренней добычи маловато для такой компании, снова поднялся и безмолвно улетел в лес, вероятно, за чем-то более существенным.
Тишина, повисшая между ними, становилась все более плотной, почти осязаемой. Парьен, не выдержав первым, кашлянул и нарушил ее:
— Пора в путь! — произнес он, стараясь придать голосу обычную деловитость, хотя сам чувствовал, как что-то внутри него противится этой необходимости. — Хотя, признаться, я бы тут остался еще на несколько дней. Место… умиротворяющее.
— Да, — неожиданно легко поддержала его Василина, глядя на мерцающие угли костра. — Тут тихо и безмятежно. Вдали от лесной суеты… и всяких...
Парьен удивленно вскинул бровь.
— Что-то на тебя непохоже, — заметил он, и в его голосе проскользнули прежние саркастические нотки, словно он пытался вернуться к привычной манере общения, чтобы скрыть собственное смятение. — Обычно ты слишком занята делами. Особенно… драконом и котом!
«Кажется, загадочно тихий Парьен закончился», — с легкой досадой подумала Василина. Но его слова, на удивление, не вызвали у нее прежнего раздражения. Она даже попыталась ответить в его же стиле, но получилось как-то неуклюже, без былого задора.
— Ну, тебе вообще тогда никакой разницы быть не должно, — сказала она, пожав плечами. — Ты что в хижине один, что здесь… всегда сам по себе.
Она говорила это, но шутить и язвить над Парьеном после снятия чар и после того, как она осознала свои истинные чувства к нему, было гораздо сложнее, чем обычно. Слова звучали как-то вымученно, и она сама это чувствовала.
В этот момент вернулся Пушистик, неся в когтях еще одну тушку какой-то лесной живности. В два укуса проглотив свой завтрак. Почему-то он не ест ее прямо в лесу, наверное, хочет показать, что он лучший охотник, и хвастается своими трофеями, либо он просто не любит есть в одиночестве. Парьен и Василина уставились на дракона, а тот в свою очередь вопросительно посмотрел на Парьена и Василину, словно спрашивая, готовы ли они продолжать путь.
Тяжело вздохнув, Парьен поднялся.
— Ладно, пернатый, ты прав. Дела не ждут.
Вскоре троица взмыла в небо на спине дракона. Полет возобновился. Под ними проносились озера, леса, бескрайние лесные Королевства, со своими законами и своими историями.
Но мысли каждого из путников были далеко от пейзажей. Василина думала о том, как ей быть дальше, как совместить правду со своими новыми чувствами. Парьен размышлял о странном поведении феи и о своих собственных, не менее странных переживаниях. Даже Обжоркин, кажется, был погружен в какие-то свои кошачьи думы, возможно, о несправедливости судьбы, забросившей его в это полное опасностей приключение, или о том, когда же, наконец, ему перепадет достойный кусок жареной дичи.
Парьен несколько раз пытался разрядить обстановку своей обычной шуткой, но получалось как-то натянуто и не очень смешно.
— Смотри, — сказал он, указывая на крыло дракона, — кажется, у нашего летающего ящера отказало левое крыло. Скоро будем планировать на брюхе.
Василина лишь мельком окинула его взглядом, в котором читалось: «Совсем не смешно, Парьен. Попробуй еще раз, когда будешь в лучшей форме». И снова отвернулась, погрузившись в свои мысли.
Атмосфера неловкости и невысказанности плотно окутывала их, несмотря на бескрайние просторы, расстилавшиеся вокруг. Путь к Мрачным горам продолжался, но теперь он был омрачен не только предвкушением опасностей, но и сложностью новых чувств.
Семя Любитерии
Пока Василина и Обжоркин, убаюканные мерным полетом, дремали, Парьен сосредоточенно изучал старую, потрепанную карту. Время от времени он поднимал голову, сверялся с ориентирами на местности и отдавал Пушистику короткие указания, направляя его полет. Дракон, хоть и без прежнего энтузиазма, послушно менял курс.
Прошло еще несколько часов, прежде чем на горизонте начали вырисовываться очертания гор. Сначала они были едва заметной туманной полосой, но с каждой минутой становились все отчетливее, вырастая в величественную, почти неприступную стену. Их вершины, покрытые вечными снегами, гордо упирались в пронзительно-синее небо, а солнечный свет, отражаясь от ледников и скалистых склонов, разливался мириадами лучистых бликов. Картина была настолько захватывающей, что даже сонный Обжоркин приоткрыл один глаз, а Василина, проснувшись, невольно затаила дыхание.
Этот завораживающий, сияющий вид никак не вязался с их зловещим названием – Мрачные горы. Скорее, они могли бы называться Солнечными, Лучезарными, или даже Алмазными, но никак не Мрачными.
Все трое, включая дракона, который замедлил полет, на мгновение замерли, восхищенные этим невероятным природным великолепием. Казалось, само время остановилось, чтобы дать им насладиться этой картиной.
Но Парьен быстро очнулся от созерцания. Он вновь углубился в карту, провел пальцем по извилистой линии, а затем указал Пушистику на едва заметный уступ, приютившийся у самого подножия одной из гор, похожий на небольшой утес.
— Нам туда, — коротко бросил он.
Дракон послушно спикировал вниз, аккуратно приземляясь на указанную площадку. И стоило им только коснуться земли, как волшебство солнечного дня мгновенно рассеялось.
Словно по чьему-то злому умыслу, небо над ними стремительно начало затягиваться тяжелыми, свинцово-черными тучами. Они сгущались с невероятной скоростью, будто гигантские хищные птицы, закрывая собой солнце и погружая все вокруг в гнетущий сумрак. Повеяло ледяным ветром, пробирающим до костей. Температура упала так резко, что даже Обжоркин, обладатель густой и теплой шерсти, невольно задрожал. Красота, еще мгновение назад восхищавшая их, сменилась ощущением давящей тревоги и скрытой угрозы. Теперь название «Мрачные горы» звучало куда более уместно.
Пронизывающий ветер завывал в расщелинах скал, солнечный свет, еще недавно заливавший склоны гор, теперь был лишь далеким воспоминанием, вытесненным гнетущей, холодной мглой.
— Неужто здесь может хоть что-то расти? — Василина недоверчиво огляделась по сторонам, кутаясь в свою легкую накидку. Ее голос звучал со скепсисом, отражая общую подавленность. Вокруг были лишь голые, мокрые камни, покрытые редкими клочками чахлого, бурого мха.
— Будем надеяться на это, — коротко ответил Парьен, его взгляд был прикован к карте, словно он пытался найти в ней ответ на вопрос феи. Он тоже чувствовал, как холод пробирает до костей, но старался не подавать виду.
— Конечно, будем надеяться, — подхватила Василина, пытаясь вернуть себе привычную бойкость, хотя это давалось ей с трудом. — А то мы так и не сможем снять с тебя чары! Кстати, ты так и не признался, как они на тебя действуют.
Парьен криво усмехнулся, не отрываясь от карты.
— Ну, — протянул он, явно пытаясь уйти от прямого ответа, — скажем так, я на каждой лунной неделе… превращаюсь в злобного монстра! Еще более злобного, чем обычно.
Василина прыснула со смеху, несмотря на холод. Ее смех прозвучал немного нервно, но это было лучше, чем гнетущая тишина.
— Куда уж злее?! — воскликнула она, ее глаза блеснули озорством. — Или ты превращаешься в зловещую озерную жабу? Такую, знаешь, зеленую, пупырчатую… Ква-а-а! — она попыталась изобразить кваканье и даже подпрыгнула, но тут же поморщилась.
На самом деле, ей было совсем не до смеха. Ее тонкие, прозрачные, слегка перламутровые крылышки, обычно трепещущие за спиной, как лепестки диковинного цветка, начали покрываться тонкой корочкой инея. Холод сковывал их, и она с трудом могла ими пошевелить.
Парьен, заметив ее неуклюжую попытку пошутить и то, как она поежилась, не остался в долгу.
— Нет, — сказал он, наконец оторвавшись от карты и посмотрев ей прямо в глаза. Его взгляд был серьезным, но в глубине его глаз мелькнула знакомая искорка сарказма. — Я превращаюсь в дракона. Огромного, огнедышащего дракона. Который… очень не любит назойливых фей. Особенно тех, что задают слишком много вопросов.
Слова Парьена о драконе, не любящем фей, повисли в холодном воздухе, смешиваясь с завываниями ветра. Василина поежилась, ощущая, как иней все сильнее сковывает ее крылья. Но гораздо сильнее ее терзали внутренние противоречия.
«Может, рассказать все Парьену? — пронеслось у нее в голове. — Рассказать, что чар больше нет, и улететь отсюда, пока не поздно? Пока эти Мрачные горы не поглотили нас окончательно?
Но ведь он… он, как оказалось, меня тоже обманывает, — На нем нет никаких чар. Он притворяется! Да, чар на нем нет, — Но обманывает он тебя… ради тебя. Чтобы снять чары с тебя.»
— Так, я запуталась, — непроизвольно вырвалось у Василины вслух. Она тут же прикрыла рот ладошкой, поняв, что сказала это слишком громко. — Ой…
— Я тоже запутался, честно говоря, — неожиданно откликнулся Парьен, который как раз пытался сориентироваться по карте, прикрывая ее от порывов ветра. Он не расслышал ее бормотания и подумал, что она комментирует их текущее положение.
Тем временем Пушистик, видя, как его хозяйка дрожит от холода, решил взять дело в свои лапы, точнее, в свою пасть. Он глубоко вдохнул и обдал ближайшую поляну, покрытую инеем, и соседние скалы мощным, но контролируемым потоком горячего воздуха. Иней мгновенно испарился, оставив после себя влажные пятна на камнях. Затем дракон начал периодически выпускать небольшие, короткие струи пламени, направляя их так, чтобы они не опалили никого из путников, но создали вокруг них островок тепла. Василина сразу почувствовала облегчение, ее крылышки начали оттаивать, и она с благодарностью посмотрела на своего огнедышащего друга. Дракону, благодаря его уникальной способности адаптироваться к любым условиям, этот пронизывающий холод был нипочем.
Парьен, наконец, удовлетворенно хмыкнул, ткнув пальцем в определенную точку на карте.
— Нашел! — объявил он, поднимая голову. — Кажется, я знаю, где искать этот цветок. Идемте, надо найти его уже, и быстрее выбираться из этого проклятого места. Чем скорее мы это сделаем, тем лучше.
Он решительно шагнул вперед, в сторону едва заметной расщелины между двумя нависающими скалами. Мрачная атмосфера и холод никуда не делись, но теперь у них хотя бы была цель, и это немного прибавляло решимости. Василина, стряхнув с себя остатки сомнений, последовала за ним, а Обжоркин, опасливо огляделся по сторонам, забрался на спину дракона.
Путь через ледяные скалы, которые казались высеченными из глыб застывшего мрака, оказался настоящим испытанием. Каждый шаг давался с трудом. Пушистик, конечно, старался изо всех сил, периодически обдавая узкие проходы и скользкие уступы потоками горячего воздуха. Но эта резкая смена температур – от ледяного дыхания гор до обжигающего жара драконьего пламени – никому не шла на пользу. Одежда то намокала от растаявшего инея, то мгновенно застывала ледяной коркой, стоило дракону переключиться на другой участок.
Ноги то и дело соскальзывали с обледенелых уступов, грозя отправить незадачливого путника в темную, бездонную пропасть, завывающую внизу ледяным ветром. Дракону, с его внушительными габаритами, приходилось особенно нелегко. Он с трудом протискивался между нависающими скалами в особо узких проходах, рискуя застрять или повредить крылья. Его недовольное пыхтение и утробное рычание эхом отдавались от каменных стен.
Парьен, идущий впереди и постоянно сверяющийся с картой, старался подбадривать отстающих, хотя его собственный голос звучал напряженно и устало.
— Веселее, веселее! Еще чуть-чуть, и мы у цели! — крикнул он, перепрыгивая через очередную расщелину. — Не раскисать, скоро все это закончится!
— Да, и все из-за тебя! — не удержалась Василина, с трудом удерживая равновесие на скользком камне. Ее слова вырвались почти автоматически, как отголосок прежних перепалок, хотя сейчас ей было совсем не до шуток.
А сама про себя подумала с горечью: «Какая же я подлая! Иду за ним, позволяю ему рисковать ради меня, а сама не могу признаться, что никаких чар давно уже нет. Что все это – сплошной обман с моей стороны…» Чувство вины неприятно скреблось где-то глубоко внутри.
— Конечно, во всем виноват маг! — тут же откликнулся Парьен, даже не оборачиваясь. В его голосе слышался привычный сарказм, но сквозь него пробивалась и отчетливая усталость. — Если бы не моя злодейская натура, мы бы сейчас сидели в теплой таверне и пили горячий эль, а не карабкались по этим проклятым ледышкам!
«Узнаю своего любимого мага», - Подумала Василина, - «Ой, я сказала любимого?»
Мрачные горы испытывали их на прочность, и пока что выигрывали это состязание.
Валирий
Тем временем, далеко от ледяных пиков Мрачных гор, сидел Валирий. Он задумчиво потирал руки, его взгляд был прикован к мерцающему хрустальному шару, в глубине которого, словно в туманном зеркале, отражались события, происходящие с его невольными подопечными. Легкая, довольная улыбка играла на его губах.
— Как хорошо, что чары спали, — пробормотал он в пустоту, — И мне не пришлось снова вмешиваться.
Его глаза хитро блеснули.
— Посмотрим, посмотрим, что будет дальше, — с явным удовольствием произнес старик, поглаживая свою длинную седую бороду. — Но мой план определенно работает! Да-да, все идет именно так, как я и задумывал, ну или почти так... Маленькие искры, брошенные в нужный момент, разгораются в неплохое пламя…
Валирий поднялся, разминая затекшие от долгого сидения конечности. В хрустальном шаре сцена сменилась, теперь там виднелся лишь заснеженный, безжизненный пейзаж Мрачных гор.
— А пока… — он лукаво подмигнул своему отражению в полированной поверхности стола, — пожалуй, наведаюсь к своему старинному другу, друиду. Давненько мы с ним не пили травяного чая. К тому же, у него всегда найдется пара свежих сплетен из Волшебного леса.
С этими словами он накинул на плечи потертый, но теплый плащ, взял свой верный посох, и, тихо напевая какую-то древнюю мелодию, вышел из комнаты, оставив хрустальный шар мерцать в одиночестве. За его спиной оставалась тайна его замыслов и удовлетворение от того, как незримые нити судьбы сплетаются под его чутким, хоть и скрытым, руководством.
Мрачные горы
Парьен и его измученная компания продолжали свой отчаянный путь сквозь ледяное царство Мрачных гор. Ветер не утихал, а каждый шаг по предательски скользким уступам отнимал последние силы.
— Надо… надо сделать привал, — выдохнул, наконец, Парьен, его голос был хриплым и едва слышным на фоне воя ветра. Он тяжело дышал,— Нам нужно… восстановить силы. Иначе мы просто не дойдем.
— Парьен, — впервые за все время их знакомства Василина назвала его по имени, и это прозвучало так непривычно, что маг даже на мгновение забыл о своей усталости. Ее голос был тихим, но настойчивым. — Тут негде сделать привал. Посмотри вокруг.
И действительно, куда ни глянь, их окружали лишь отвесные, покрытые льдом скалы, острые пики, уходящие в свинцовое небо, и бездонные пропасти, из которых веяло могильным холодом. Не было ни единого укрытия, ни одного ровного клочка земли, где можно было бы перевести дух.
Силы были на исходе у всех. Василина чувствовала, как ее крылья снова начинают коченеть, несмотря на старания Пушистика. Сам Парьен, обычно такой собранный и энергичный, выглядел бледным и изможденным. Он тяжело прислонился спиной к ближайшей скале, закрыв глаза на мгновение.
И тут он почувствовал… тепло. Слабое, едва уловимое, но определенно тепло, исходящее от камня за его спиной.
— Пушистик, — пробормотал он, не открывая глаз, — это твоей пасти дело? Прекращай, а то превратишь меня в жареного мага.
Но дракон был здесь ни при чем. Пушистик в этот самый момент, с трогательной заботой, пытался согреть своим дыханием кота, который, кажется, начал отвечать на эту заботу тихим мурлыканьем. Похоже, между грозным драконом и капризным котом зарождалось нечто, похожее на дружбу.
Тепло от скалы, к которой прислонился Парьен, начало медленно, но верно усиливаться. Сначала оно было приятным, согревающим, но потом стало нарастать, пока не обожгло магу спину сквозь плотную ткань его плаща.
— Ай! — Парьен резко отпрыгнул от скалы, потирая обожженное место. — Здесь явно что-то не так! Камень… он горячий!
И правда, тепло, исходящее из глубины скалы, начало стремительно усиливаться. Оно волнами расходилось по узкой расщелине, где они стояли, прогоняя ледяной холод. Воздух стал заметно теплее, иней на камнях начал таять, превращаясь в маленькие ручейки. Со всех сторон повеяло сухим жаром.
Парьен, забыв про усталость, быстро достал карту и развернул ее, пытаясь сориентироваться. Он внимательно изучал извилистые линии и загадочные символы.
— Странно… — пробормотал он, хмурясь. — Очень странно. Карта показывает, что до места, где должно расти семя Любитерии, еще довольно далеко.
Любитерия
Резкий переход был ошеломляющим. Мгновение назад – оглушительный грохот, жар, рушащиеся скалы, ледяной ад. И вот – тишина, мягкий свет и совершенно иной мир.
Как будто они провалились сквозь ткань реальности, и все, что случилось – ледяные уступы, пронизывающий ветер, отчаянная борьба за выживание – было всего лишь страшным, затянувшимся кошмаром.
Парьен, едва его ноги коснулись мягкой, упругой поверхности, рухнул как подкошенный. Силы окончательно оставили его. Он тяжело дышал, распластавшись на густой, зеленой траве, которая приятно пахла свежестью и чем-то неуловимо цветочным. Рядом с ним, так же обессиленно, опустилась Василина.
— Не знаю… где мы… — прошептала Василина, переводя дух и оглядываясь по сторонам широко раскрытыми глазами, — но здесь… здесь намного уютнее, чем среди тех проклятых ледяных скал.
И это была чистая правда. Ледяные горы, казалось, растворились без следа. Вокруг них простиралась залитая солнцем поляна, покрытая сочной, изумрудной травой. Повсюду пестрели яркие, диковинные цветы, источающие сладкий аромат. Невдалеке виднелся кристально чистый пруд, его спокойная гладь отражала высокое голубое небо и палящее, но ласковое солнце. Легкий ветерок шелестел в листве деревьев, которые росли поодаль, создавая приятную тень. Птицы щебетали где-то совсем близко, их беззаботные трели были музыкой для ушей после бесконечного воя ледяного ветра.
Пушистик, который тоже выглядел изрядно потрепанным, но уже приходил в себя, с любопытством обнюхивал ближайший цветок, похожий на маленький фиолетовый колокольчик. Мир, в который они попали, был полной противоположностью тому, что они только что покинули. Это было место покоя, тепла и жизни.
Изрядно потрепанные, с остатками инея на одежде и в волосах, напоминавшими о недавнем ледяном кошмаре, они медленно подошли к пруду. Жажда мучила их неимоверно, пересохшее горло саднило от каждого вздоха. Голода почти никто не ощущал – шок и усталость притупили это чувство. Ну, почти никто… Пушистик с тоской оглядывался по сторонам, явно прикидывая, чем бы тут можно было подкрепиться.
Пруд, с его кристально чистой, прохладной водой, манил к себе, обещая долгожданное облегчение. Его поверхность была такой гладкой и прозрачной, что на дне виднелся каждый камушек.
Не сговариваясь, все четверо – Парьен, Василина, Пушистик и даже Обжоркин, – склонились к воде. Они жадно пили, зачерпывая воду ладонями, языком, кто как мог. Вода была прохладной и удивительно вкусной, с легким, едва уловимым сладковатым привкусом, который только разжигал жажду. Они пили и пили, но никак не могли напиться. Каждый глоток приносил лишь кратковременное удовлетворение, за которым следовало еще более сильное желание пить.
— Что-то мне… — начала Василина, ее голос прозвучал слабо и как-то отстраненно. Она подняла руку ко лбу, словно пытаясь отогнать нахлынувшую дурноту.
Парьен, услышав ее изменившийся голос, поднял голову от воды. Он увидел, как лицо феи стало бледным, ее глаза закатились, и она начала медленно оседать на траву. Он инстинктивно рванулся, чтобы подхватить ее, но ноги вдруг стали ватными, непослушными. Мир перед его глазами качнулся, краски смазались, а в ушах зазвенело. Последнее, что промелькнуло в его угасающем сознании, была мысль о Василине, о забытом где-то там семени, о Любитерии… о том, что все это теперь кажется таким далеким и неважным…
Он тяжело рухнул на мягкую траву рядом с уже потерявшей сознание феей. Пушистик, сделав еще несколько больших глотков, тяжело вздохнул и тоже улегся, его огромное тело расслабилось, а дыхание стало ровным и глубоким. Обжоркин, успевший лишь пару раз лизнуть сладкую воду, свернулся калачиком у бока дракона.
Тишина опустилась на поляну, нарушаемая лишь мерным шелестом листвы и беззаботным щебетом птиц. Солнце ласково пригревало уснувших путников. И все четверо, измученные и обессиленные, погрузились в глубокий, безмятежный сон, забыв обо всех опасностях, о цели своего путешествия и о самих себе.
Сон или явь. Василина
Сон Василины был обманчиво безмятежным. Она сидела на берегу кристально чистого озера, в месте, где, казалось, сам воздух был соткан из спокойствия и умиротворения. Солнечные блики играли на воде, легкий ветерок нежно касался ее волос. Но что-то было не так, какая-то невидимая преграда отделяла ее от этого идиллического покоя.
— Василина, — раздался тихий, вкрадчивый голос, который, казалось, шел отовсюду и ниоткуда одновременно. — Я здесь, я рядом. Тебе стоит только оглянуться.
— Василина, — голос стал настойчивее, в нем появились манящие, призывные нотки, от которых по спине пробегал холодок. — Ты действительно думаешь, что он полюбит тебя? Ты же обманула его. Ты жалкое подобие феи, которая только и думает о себе. Ты боишься остаться одна, одиночество – твой главный страх! Таких, как ты, не любят. Ты предательница! Ты обманула его! Он чист душой и достоин лучшего!
Слова, как ядовитые стрелы, вонзались в ее сознание, каждое из них отзывалось болью и стыдом. Голос не умолкал, он звучал все громче, все настойчивее, заполняя собой все пространство, вытесняя покой и безмятежность.
Не выдержав этого напора, Василина с усилием повернула голову.
То, что она увидела, заставило ее застыть от ужаса. Перед ней клубилось нечто темное, бесформенное, страшное. Оно пульсировало, сгущалось, нависая над ней, как грозовая туча, готовая обрушиться и поглотить ее. Ледяной страх сковал ее, сокрушая волю. Еще чуть-чуть, и это темное нечто поглотит ее хрупкое тело, ее душу. Фея попыталась закричать, позвать на помощь, но ни звука не сорвалось с ее губ. Будто на нее наложили чары молчания, и она была беспомощна перед этой надвигающейся тьмой.
Мысли, одна страшнее другой, вихрем проносились в ее голове: «Я обманула его… Я предала его… Я не достойна… Он… он никогда не полюбит меня… Я заслуживаю этого…»
— Только истинно любящий может сорвать цветок, чье сердце чисто, как капля росы, — продолжал безжалостный голос, исходящий из черного пятна, слова которого теперь звучали как приговор.
И в этот момент, на самом краю отчаяния, когда тьма была готова сомкнуться над ней, в ее памяти вспыхнули образы. Вспомнила своего любимого кота Обжоркина, такого капризного, но такого родного. Вспомнила Пушистика, огромного дракона с добрым сердцем. Она ведь любила их, любила искренне, от всего сердца, ничего не требуя взамен.
А потом она вспомнила его… Парьена. Вспомнила тот момент в Омуте Истины, когда страх и сомнения отступили, и она, пусть и ненадолго, позволила своему сердцу открыться, почувствовать что-то настоящее, чистое. Вспомнила его растерянный, но теплый взгляд.
И внезапно все встало на свои места. Темные слова голоса все еще звучали, но они больше не имели над ней власти. Страх отступил, уступая место новому, неожиданному чувству – решимости. Теперь Василина знала, что ей нужно делать.
Собрав всю свою волю в кулак, всю свою новообретенную уверенность, Василина резко развернулась, отворачиваясь от нависающей над ней тьмы, от ее ядовитого шепота. Голос за ее спиной взвыл от ярости и удивления, но она больше не обращала на него внимания. Ее взгляд был прикован к озеру – тому самому, на берегу которого она сидела в этом обманчиво-безмятежном сне.
И теперь она видела то, чего не замечала раньше, ослепленная страхом и сомнениями. Со дна озера, из самой его глубины, исходило мягкое, теплое, солнечное свечение. Оно пульсировало, как живое сердце, маня к себе, обещая не покой, но истину, освобождение.
Не раздумывая ни секунды, Василина с разбега прыгнула в прохладную, кристально чистую воду. Озеро приняло ее в свои объятия, и на удивление, вода не казалась холодной. Она была обволакивающей, поддерживающей.
Она устремилась вниз, к этому манящему свету, гребя руками и ногами с отчаянной решимостью. Тьма сна пыталась удержать ее, цеплялась за ее мысли, нашептывала последние проклятия, но свет впереди был сильнее.
Чем глубже она погружалась, тем ярче становилось свечение. Вода вокруг нее начала переливаться всеми цветами радуги, а звуки кошмара, преследовавшие ее, стихли, сменившись тихой, умиротворяющей мелодией, похожей на звон хрустальных колокольчиков.
И вот, наконец, она достигла дна. Там, в самом центре солнечного сияния, покачиваясь в такт невидимым подводным течениям, рос цветок. Невероятно красивый, с лепестками, сотканными будто из чистого света, переливающимися перламутром. Он был живым, дышащим, излучающим невероятную энергию.
Тот самый… цветок Любитерии. Тот, из-за которого они прошли через ледяной ад, из-за которого оказались в этом странном, заколдованном месте.
Сердце Василины забилось чаще – не от страха, а от благоговения и предвкушения. Она медленно, почти с трепетом, протянула руку к цветку. Ее пальцы коснулись нежных, светящихся лепестков.
И в тот же миг, как только ее кожа соприкоснулась с цветком, мир взорвался ослепительной вспышкой света!
Ее тело словно подхватил мощный, но нежный вихрь. Она почувствовала, как ее стремительно выталкивает из воды, из этого сна, из глубины озера. Это было похоже на то, как выныриваешь на поверхность после долгого погружения, и первый глоток воздуха обжигает легкие.
Резкий толчок, и она тяжело упала на что-то мягкое. Голова кружилась, в ушах звенело. Она зажмурилась, пытаясь прийти в себя. Когда она, наконец, смогла разлепить веки, первое, что она увидела – это знакомый, встревоженный взгляд.
Сон развеялся так же внезапно, как и начался. А в ее руке, сжатой в кулак, она почувствовала что-то теплое и пульсирующее – цветок Любитерии.
Сон или явь. Парьен
Пока Василина боролась со своими кошмарами в глубинах зачарованного озера, Парьен тоже был пленником своего собственного сна. Но его сон был совершенно иным – не тихим и вкрадчивым, а полным движения и скрытой угрозы.
Он бежал. Бежал сквозь густой, сумрачный лес, ветви хлестали его по лицу, корни цеплялись за ноги, но он упорно продвигался вперед, хотя и не знал, от чего или к чему он так стремится. Воздух был тяжелым, пахло прелой листвой и чем-то еще, неуловимо тревожным.
Внезапно сквозь плотную завесу деревьев он заметил впереди слабое, мерцающее свечение. Оно было едва различимо, как далекий огонек светлячка, но в этом мрачном лесу оно выделялось ярким пятном. Любопытство, извечный спутник всех магов, взяло верх над усталостью и непонятной тревогой. Он свернул с едва заметной тропинки и двинулся прямиком к свету.
По мере его приближения свечение становилось все ярче. Сначала оно было размером с ладонь, потом – с человеческий рост, и вот уже перед ним пульсировал огромный, ослепительный сгусток света, от которого исходил ощутимый жар. Свет этот не просто висел в воздухе – он словно выжигал себе путь, формируя огненную тропу, которая расстилалась прямо перед Парьеном. Эта тропа уходила вглубь, к еще более яркому, пульсирующему огненному тоннелю, который зиял в пространстве, как раскаленная пасть неведомого зверя.
Не было ни страха, ни сомнений. Только странное, интуитивное чувство, что это – его путь. Что именно туда ему и нужно. Он сделал шаг, и его сапог коснулся огненной поверхности.
Едва Парьен полностью ступил на огненную тропу, как за его спиной раздался резкий, всасывающий звук, похожий на хлопок захлопнувшейся гигантской двери!
Он обернулся – но леса уже не было. Только непроглядная, клубящаяся тьма там, где только что шелестели деревья. Портал, или что бы это ни было, захлопнулся, отрезав ему путь назад.
А впереди простирался лишь огненный лабиринт. Высокие стены из пляшущего пламени вздымались по обе стороны тропы, извиваясь и сплетаясь в причудливые узоры. Горячий воздух вибрировал, искажая очертания, а в глубине лабиринта угадывались новые повороты, новые коридоры, залитые таким же нестерпимо ярким огнем. Тишина, нарушаемая лишь тихим треском пламени, давила на уши. Парьен стоял на пороге этого огненного мира, не зная, что ждет его впереди, но чувствуя, что этот путь ему предначертан.
Парьен шагнул на огненную тропу, и пламя мгновенно вспыхнуло вокруг него, освещая извилистый путь ярким, но нестерпимо жгучим светом. Жар обжигал кожу, заставлял воздух вибрировать, но он не отступал.
В один момент перед ним появилась светящаяся руна, парящая в раскаленном воздухе. Она переливалась всеми оттенками расплавленного золота и багряного пламени, и голос, древний, как само время, словно из самой глубины веков, произнёс, сотрясая огненные стены:
— Что есть основа уважения?
Парьен остановился, всматриваясь в сложные переплетения руны, и его мысли на мгновение смешались под давлением жара и важности момента. Он чувствовал, как огонь лижет его одежду, как капли пота мгновенно испаряются с кожи, а в голове набатом стучит голос, требующий ответа.
«Что же такое уважение?» — лихорадочно думал он, отгоняя панику. — «Это не просто вежливость или страх. Это признание истинной ценности, достоинства другого, даже если он не похож на тебя, даже если его взгляды чужды. Это умение слушать и слышать, ценить его мнение, его право быть собой. Это доверие, которое рождается из честности и глубокого взаимопонимания. Без уважения невозможно настоящее доверие, без него — ни одна связь, ни дружба, ни любовь не выдержит испытаний временем и трудностями».
Он поднял руку, словно пытаясь инстинктивно защититься от жара или прикоснуться к самой сути руны, и произнёс твердо, стараясь, чтобы голос не дрогнул:
— Уважение — это признание безусловной ценности другого, умение слушать его сердце и принимать его таким, какой он есть, со всеми его достоинствами и недостатками.
Руна вспыхнула еще ярче, ослепительным золотым светом, и вокруг раздался тихий, одобрительный шепот, похожий на вздох облегчения самого пламени. Огненная тропа перед ним словно расширилась, открываясь дальше, вглубь лабиринта. Он почувствовал, как спала часть напряжения, но внутри он всё ещё ощущал нарастающее волнение.
Вторая руна не заставила себя ждать. Руна, которая на этот раз сияла холодным, голубым светом, который странно контрастировал с окружающим огнем. Символ мерцал в воздухе, и тот же древний голос спросил, теперь чуть мягче:
— Что есть понимание?
Он вновь остановился, погружаясь в раздумья. Что же такое понимание? Как заглянуть за завесу чужих слов, увидеть истинные мотивы, почувствовать то, что чувствует другой? В его мыслях возникли образы: моменты, когда он пытался понять Василису, ее страхи, ее внезапные вспышки гнева или печали.
— Это способность не просто слушать, но и слышать, — думал он, — поставить себя на место другого. Понять его чувства, его мысли, его опыт и переживания, которые сформировали его таким, какой он есть. Это умение слушать не только ушами, но и сердцем, ощущать его радость и его боль, не осуждая слепо, а принимая, даже если не согласен.
Герой медленно, обдумывая каждое слово, произнёс вслух:
— Понимание — это способность поставить себя на место другого, почувствовать его боль и его радость как свои собственные, не осуждая, но стремясь разделить и облегчить его ношу.
Голубая руна засияла чистым, ясным светом. Вокруг вновь зашумел ветер, на этот раз прохладный, приносящий мгновенное облегчение от жара. И тропа продолжила свой путь, открываясь перед ним. Он почувствовал стойкий огонёк уверенности, что он справится со всеми испытаниями.
Наконец, перед ним возникла третья руна — ярко-красная, как сама кровь, пульсирующая живым теплом и светом, который, казалось, исходил из самого сердца огненного мира. Голос прозвучал мягко, но настойчиво, и в нем слышались нотки ожидания:
— Что есть любовь?
Парьен замер. Эта загадка была самой сложной, самой личной. В его сознании ярко вспыхнул образ Василисы – ее смех, ее упрямство, ее хрупкость, которую она так отчаянно пыталась скрыть за колкостями. Он вспомнил ледяной холод, который сковал ее во сне, и собственное отчаянное, всепоглощающее желание вырвать ее из этого плена, чего бы это ему ни стоило. Любовь… это то, что заставляло его сейчас стоять посреди этого огненного ада, обжигающего кожу, но не его решимость. Это то, что давало ему силы идти вперед, когда инстинкт самосохранения кричал об отступлении. Это не только жертва и доверие, о которых он и не думал раньше, но и нечто большее – непреодолимое, почти болезненное желание видеть другого человека счастливым, защищенным, свободным. Это готовность разделить не только радость, но и самую темную боль. Это… принятие. Полное и безоговорочное, со всеми недостатками и страхами.
Глубоко вздохнув, так, что горячий воздух обжег легкие, он произнёс, и слова эти шли не от разума, а от самого сердца, эхом отдаваясь в огненном коридоре:
— Любовь — это когда счастье другого становится твоей главной целью, важнее собственной жизни. Это полное принятие души другого, со всеми ее светом и тенями. Это готовность пройти сквозь огонь, не ради славы или долга, а просто потому, что ты не можешь иначе. Это свет, который ты несешь для другого, даже если вокруг непроглядная тьма.
Ярко-красная руна вспыхнула ослепительным, теплым светом, который на мгновение затмил даже пламя вокруг. Этот свет был не обжигающим, а… живым, ласковым. Тихий, но могучий гул одобрения пронесся по коридору, и последнее препятствие на огненной тропе исчезло.
Пламя расступилось, и впереди, в самом конце огненного коридора, он увидел его. На небольшом постаменте из остывающей лавы, нетронутый бушующим вокруг огнем, сиял нежным, перламутровым светом цветок. Тот самый цветок Любитерии, из-за которого он оказался здесь, из-за которого Василина погрузилась в этот опасный сон.
Сердце Парьена заколотилось. Три руны – три загадки отгаданы. Он сделал шаг, потом еще один, приближаясь к цветку. Жар вокруг как будто отступил, сосредоточившись в этом единственном, манящем свечении. Он медленно, с замиранием сердца, протянул руку. Пальцы коснулись нежных, чуть прохладных лепестков…
В тот же миг, как его кожа соприкоснулась с цветком, мир вокруг взорвался слепящей белой вспышкой. Его словно ударило током, подхватило невидимой силой и швырнуло прочь из огненного лабиринта. Полет был коротким.
Он тяжело рухнул на что-то мягкое и влажное, с глухим стуком выбив из себя воздух. Голова кружилась, в ушах звенело. Когда он, наконец, с трудом разлепил веки, первое, что он увидел – это встревоженное лицо Василисы. Сон закончился.
Истина
Они сидели на влажной траве у пруда, тяжело дыша после внезапного возвращения из мира снов. В руках у каждого был цветок Любитерии, светящийся мягким, перламутровым светом. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга, пытаясь осознать произошедшее, убедиться, что кошмары остались позади. А потом, словно по невидимой команде, заговорили одновременно, торопливо, боясь упустить момент, боясь, что слова снова застрянут где-то глубоко внутри.
— Я хотела тебе признаться… — начала Василина, ее голос дрожал от волнения и остаточного страха.
— Я хотел тебе сказать… — почти в унисон произнес Парьен, его взгляд был прикован к ее лицу.
Они осеклись, на мгновение воцарилась тишина, наполненная невысказанными чувствами. А потом Василина, не в силах больше сдерживаться, словно прорвав плотину, выпалила на одном дыхании:
— Я люблю тебя!
Слова повисли в воздухе, искренние, отчаянные, выстраданные. Парьен замер, его глаза расширились от удивления. Цветок в его руке чуть дрогнул. Он ожидал чего угодно – объяснений, извинений, может быть, даже упреков. Но этого…
— А как же… чары? — с недоумением, почти растерянно спросил он, все еще пытаясь сопоставить ее признание с тем, что он знал или думал, либо чего он не знал.
Лицо Василины исказила гримаса боли и стыда, но она не отвела взгляд.
— Я не хочу больше врать, Парьен! — ее голос звучал громче, почти с вызовом, но в нем слышались нотки отчаяния. — Чар больше нет! Они… они рассеялись еще на берегу той реки, помнишь, где мы делали привал? Река… она ночью сняла с меня чары, — тараторила она, боясь, что если остановится, то не сможет договорить, что он не поверит,— В ту ночь я оказалась в каком-то омуте, Омуте Истины, и он освободил меня, он показал мне… правду. И я боялась сказать! Боялась, что ты не поверишь, что ты отвернешься, что я больше не увижу тебя… Я так боялась…
Слезы покатились по ее щекам, но она не пыталась их смахнуть. Она смотрела на него, ожидая приговора, готовая ко всему.
Парьен молчал. Он просто смотрел на нее, держа в руках этот светящийся цветок Любитерии, такой же, какой был и у нее. Его разум пытался обработать ее слова, ее признание, ее слезы. Он не знал, что чувствовать – радость от ее слов или горечь от обмана. Но потом он вспомнил. Вспомнил огненный лабиринт, обжигающий жар и руны, которые требовали от него не просто знаний, а истинного понимания.
«Что есть понимание, что позволяет видеть мир глазами другого?» — эхом прозвучал в его голове голос из сна. — «Способность поставить себя на место другого, почувствовать его боль и его радость как свои собственные, не осуждая…»
Он посмотрел на плачущую Василину, на ее искаженное страхом и надеждой лицо. И он понял. Понял ее страх, ее отчаяние, ее метания. Понял, чего ей стоило это признание.
Парьен медленно поднялся и подошел к ней. Он опустился на колени рядом с Василиной и осторожно, но крепко обнял ее. Василина вздрогнула от неожиданности, а потом уткнулась ему в плечо, ее плечи сотрясались от беззвучных рыданий.
— Я понимаю тебя, — тихо, но твердо сказал Парьен, его голос был полон тепла и той самой мудрости, которую он обрел в огненном лабиринте. Он чувствовал, как бьется ее сердце, как она дрожит в его руках. Он погладил ее по волосам, вдыхая их запах. И все сомнения, вся горечь отступили, оставив место только одному, всепоглощающему чувству.
— Я люблю тебя! — повторил он ее слова, и в них не было ни тени сомнения, только чистая, искренняя правда, выстраданная в пламени испытаний и отраженная в глубине Зеркального озера.
Возвращение домой
Цветы Любитерии в их руках вспыхнули ярче, заливая их обоих мягким, теплым светом, словно благословляя этот момент.
Их свет стал интенсивнее, почти ослепительным. Из этого света начали сплетаться нити, закручиваясь в вихрь, который медленно, но неуклонно, формировал идеально ровный круг прямо в воздухе. Поверхность этого круга мерцала и переливалась всеми цветами радуги, но сквозь нее не было видно ничего, кроме клубящейся туманности – загадочной и манящей, но в то же время пугающе неопределенной.
— Портал… — выдохнула Василина, ее голос был чуть громче шепота. Она сделала крошечный, почти незаметный шажок назад, словно инстинктивно отступая от этого чуда, порожденного магией. В ее глазах смешались удивление, надежда и глубоко укоренившийся страх.
Войти туда никто не решался. Воспоминания о недавних приключениях – опасных, изматывающих, полных иллюзий и реальных угроз – были слишком свежи. Каждый из них чувствовал, как по спине пробегает холодок при мысли о том, чтобы снова, добровольно, шагнуть в неизвестность. Что ждет их по ту сторону этого радужного марева? Спасение? Или очередное испытание, возможно, еще более коварное, чем предыдущие?
Дракон, только что очнувшийся от тревожного сна, тяжело вздохнул, выпуская из ноздрей струйку дыма. Его огромные глаза были настороженными. Он склонил голову, внимательно разглядывая пульсирующий круг, словно пытался учуять исходящую от него опасность. Кот, сидевший рядом с драконом, выгнул спину и тихо зашипел, его шерсть встала дыбом. Даже это обычно невозмутимое создание ощущало исходящую от портала мощную, неизвестную энергию.
— Парьен, — позвала фея, ее голос дрогнул. Она посмотрела на мага, ища в его лице поддержки или хотя бы какого-то решения. — Может… рискнем? Может, это и есть наш выход? Я не хочу здесь оставаться… Сумерки уже совсем близко.
И действительно, небо стремительно темнело, окрашиваясь в тревожные багрово-фиолетовые тона. Длинные тени ползли по траве, поглощая последние островки света. Оставаться на ночлег в этом магическом месте, полном недавних кошмаров, не хотел никто. Призраки пережитого опыта давили на плечи, нашептывая самые мрачные предположения.
Все четверо переглянулись. В глазах Василины читалась отчаянная надежда, смешанная со страхом. Парьен выглядел задумчивым, его взгляд был устремлен на портал, но казалось, он видит что-то за его пределами. Дракон тихо рыкнул, выражая свое беспокойство, а кот прижался к его лапе, ища защиты.
— Надо идти, — наконец произнес Парьен, его голос прозвучал на удивление твердо, хотя в нем и слышалась нотка усталости. Он обвел взглядом своих спутников. — Мы все равно вряд ли сможем найти другой выход отсюда сами. Сидеть и ждать, пока это место решит поглотить нас или сыграть еще одну злую шутку? Нет, спасибо. Этот портал… он появился не случайно. Возможно, это единственный шанс.
Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с духом.
— Кто знает, куда он ведет? — тихо спросила Василина.
— Никто не знает, — ответил Парьен.
— Но оставаться здесь не безопасно. По крайней мере, так у нас есть шанс. Пусть даже небольшой.
Он сделал шаг к порталу. Мерцающий свет отразился в его глазах.
Дракон издал низкий рокочущий звук, который мог означать согласие, и медленно двинулся вперед, его массивное тело излучало осторожность. Кот, после секундного колебания, прыгнул на спину дракона, видимо, решив, что так будет безопаснее.
Они снова шагнули в неизвестность.
На мгновение их окутала полная тишина и темнота, смешанная с ощущением стремительного падения или полета – чувства были настолько дезориентирующими, что сложно было понять, что происходит. Затем, так же внезапно, как и началось, все закончилось.
Яркий солнечный свет ударил по глазам, заставив их зажмуриться. Когда они смогли снова видеть, то обнаружили себя стоящими на знакомой полянке. А прямо перед ними, такой родной, возвышался Звездный терн и под ним хижина Парьена. Воздух пах домом, и знакомыми травами.
Они вернулись. Вернулись туда, откуда все началось.
Валирий
На окраине Волшебного леса, где солнечные лучи с трудом пробивались сквозь сплетенные кроны вековых деревьев, создавая изумрудный полумрак, располагалось жилище Цитрония. Это была не хижина, а скорее пространство, сотканное из живых ветвей, мха и камня, гармонично вписанное в ландшафт. Воздух здесь был густым, наполненным ароматами влажной земли, трав и той особой, неуловимой магии, присущей местам силы.
Цитроний, эльф-друид с глазами цвета весенней листвы, разливал по двум деревянным, отполированным до блеска чашам золотистый, дымящийся напиток. Аромат лесных ягод, и чего-то неуловимо древнего наполнил воздух.
Напротив него, на мягком ковре из мха, сидел Валирий, Хранитель Леса. Он с удовольствием вдыхал аромат чая.
— Смотри, Цитроний, как все замечательно сложилось! — произнес Хранитель Леса, Валирий. Его голос был подобен шелесту листьев и журчанию ручья – мягкий и успокаивающий. Он с явным удовольствием допил свой травяной чай из грубоватой глиняной чашки, отставил ее на плоский камень и блаженно прикрыл глаза. — А ты не верил! Ворчал, что из этой затеи ничего путного не выйдет. Говорил, что магия и чувства – вещи несовместные!
Эльф-друид Цитроний, лишь скептически хмыкнул. Его глаза, смотрели на мир с вековой мудростью и толикой цинизма. Он медленно помешивал свой чай тонкой веточкой.
— Рано Валирий, ой как рано радоваться, — с деланой мудростью в голосе протянул эльф, отпивая глоток. — «Замечательно сложилось»? Они всего-то и осознали, что испытывают друг к другу нечто большее, чем простое товарищество по несчастью. Это, знаешь ли, как первый росток, пробившийся из-под снега. Но выдержит ли он заморозки? Переживет ли засуху? Или его озерная жаба проглотит на завтрак?
Валирий открыл один глаз и с укором посмотрел на друга.
— Ну вот опять ты за свое! Вечно тебе нужно все доказывать. Они прошли через огонь, воду и, весьма неприятные сны! Разве этого мало?
— Мало! — отрезал Цитроний, и в его глазах блеснул озорной, почти хищный огонек. — Это была, так сказать, разминка для чувств. Что будет, когда мир вокруг будет вполне себе стабилен, но рушиться начнет что-то внутри них? Смогут ли они тогда разглядеть друг в друге ту же самую опору? Они так мало прошли вместе, чтобы воистину понять, крепка ли эта их… «любовь». Или это просто благодарность за спасение, помноженная на облегчение от пережитого ужаса.
Он сделал паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. Валирий вздохнул, понимая, к чему клонит его старый друг. Цитронию не нравились эксперименты над судьбами, но ему хотелось утереть нос Хранителю. Разумеется, исключительно из благих побуждений и для всеобщего развития.
— И что же ты предлагаешь, о мудрейший? — с легким сарказмом поинтересовался Хранитель Леса, уже предчувствуя очередную затейливую идею.
Цитроний потер ладони, словно предвкушая нечто особенно интересное.
— А давай-ка мы им устроим еще одно… хм… испытание, — он хитро прищурился. — Но не такое, где нужно махать мечом или прятаться от монстров. Нет-нет. Нечто более тонкое. То, которое они должны будут пройти исключительно вместе. Где их сила будет не в магии Парьена или ловкости Василины по отдельности, а в их способности слышать, понимать и, самое главное, доверять друг другу.
Он наклонился вперед, понизив голос до заговорщического шепота, хотя вокруг на многие мили не было ни души, кроме шелеста листьев и пения птиц.
— Представь, Валирий: ситуация, где им придется сделать выбор. Один-единственный. Но от этого выбора будет зависеть что-то очень важное для них обоих. И правильного ответа не будет. Будет только их ответ. Вот тогда-то мы и посмотрим, насколько крепка эта их «великая любовь», о которой ты так восторженно щебечешь. Может, она рассыплется от первого же серьезного дуновения ветерка сомнений? А может… — тут он сделал многозначительную паузу, — а может, и нет. Зато какая драма! Какое поле для наблюдений!
Валирий покачал головой, но в глубине его глаз тоже мелькнула искорка любопытства. Спорить с Цитронием, когда тот входил в раж, было бесполезно.
— И что же это за «изысканное» испытание ты придумал? Надеюсь, оно не включает в себя превращение одного из них в жабу? А то Василина этого точно не оценит. Да и Парьену лягушачьи лапки к лицу не пойдут.
Цитроний рассмеялся – тихо, по-эльфийски мелодично, но с явными нотками предвкушения.
— О, нет! Все будет гораздо… «проще». Мы просто создадим им небольшую дилемму. Очень жизненную, знаешь ли. Чтобы они поняли, что даже самая сильная магия бессильна, если нет взаимопонимания. Пусть поразмыслят, поспорят, может, даже… поссорятся! Это ведь так полезно для укрепления отношений, не правда ли? — он подмигнул. — Главное, чтобы в итоге они пришли к общему решению. Или не пришли. В любом случае, это будет поучительно. Для них. И весьма занятно для нас.
Он откинулся на ствол древнего дуба, с видом стратега, только что разработавшего гениальный план.
— Да, это будет славно. Посмотрим, как наши голубкѝ справятся, когда им придется выбирать между двумя равноценными…… вариантами. Это, мой друг, и есть истинная проверка чувств. А не все эти ваши «порталы» и «цветы Любитерии». Скука!
Эпилог
Эпилог
Солнечные лучи заливали небольшую поляну неподалеку от хижины Парьена, создавая на траве причудливые, пляшущие узоры. Воздух был напоен ароматами лесных цветов и свежей зелени. Парьен, прислонившись спиной к стволу раскидистого терна, с ленивым удовольствием читал какой-то древний фолиант, то и дело бросая теплые взгляды на Василину. Фея сидела рядом, плетя венок из полевых цветов, и ее тихий смех сливался с щебетом птиц.
Неподалеку разворачивалось настоящее представление. Обжоркин, с видом заправского охотника, пытался подкрасться к хвосту огромного дракона, который лениво помахивал им из стороны в сторону, явно подыгрывая коту. Дракон делал вид, что не замечает маленького хищника, а потом внезапно выпускал из ноздрей небольшое облачко дыма, заставляя кота смешно чихать, подпрыгивать и отряхиваться с оскорбленным видом, чтобы через мгновение снова ринуться в "атаку". Их игривая возня была еще одним штрихом к картине всеобщего умиротворения.
— Знаешь, — сказала Василина, примерив венок, — глядя на них, почти забываешь обо всех тех ужасах, через которые мы прошли. Почти.
Парьен отложил книгу.
— "Почти" – это ключевое слово.
Василина хихикнула.
Парьен вернулся к своим изысканиям, но теперь его лаборатория реже сотрясалась от взрывов.
— Василина, узри! — провозгласил он однажды, протягивая ей крошечную, светящуюся пилюлю. — Новейшая разработка! Пилюля хорошего настроения! Одна штука – и даже самое кислое лицо расплывется в улыбке! Гарантирую, никаких побочных эффектов. Прошлый раз был… недоразумением.
Василина с сомнением посмотрела на пилюлю, потом на мага.
— А она не заставит меня снова считать всех белок своими дальними родственниками?
Дракон, после утренних игр с Пушистиком, чаще всего дремал на солнышке, его чешуя переливалась всеми оттенками изумруда. Он стал надежным символом их безопасности. Обжоркин же, как всегда, был центром вселенной, по крайней мере, своей собственной.
Казалось, все невзгоды позади. Они прошли через мрак, страх и неопределенность, и теперь заслужили этот покой, это простое, тихое счастье. Они были вместе, они были в безопасности, они были… счастливы. Каждый по-своему, но все вместе создавали картину гармонии и обретенного мира, полную смеха, легких перепалок и глубокой, нежной привязанности.
И никто из них – ни маг, все чаще отрывавшийся от книг ради улыбки Василины, ни фея, ни величественный дракон, снисходительно наблюдавший за суетой своих меньших друзей, ни даже невероятно проницательный кот, уверенный, что весь этот мир вращается исключительно ради его комфорта – никто не догадывался, что их покой был лишь иллюзией. Никто не знал, что где-то там, вдали, у подножия древнего, могучего дуба Валирия, двое могущественных существ с усмешкой наблюдали за ними, плетя новые нити их судеб. Никто не подозревал, что их тихое, таким трудом обретенное счастье, было лишь началом перед следующей главой, где невидимые кукловоды уже готовили для них новое, изощренное испытание, с улыбкой играя их судьбой.