Утро, день, ночь, вечер, утро. Наверное утро. Лапа затекла, наверное. Какая не знаю. Вроде погладили. Не понимаю кто, но запах родной. Шерстяной свитер, вчерашний солод, табак. Она. Всё значит хорошо. Ещё гладят. Пот, шоколад, мазь эта ужасная. И этот рядом с ней. Проснулись значит, вроде и телефон не орал, сами встали, не пойдут никуда. Гладят, дернусь, только отвлекусь от боли, расслаблюсь, а тут она. Дергаюсь, а они руки убирают, глупые. Гладьте ещё, ну пожалуйста. Нет. Ушли. Оба. Пойду с ними посижу, как раньше, вкусняшку попрошу. Голову на бок закину, она будут смеяться, дразнить. Я их кушу, не сильно, если получится. Не встать. Лапу не чувствую совсем.
Вроде всё вокруг родное, но почти ничего не вижу. Посплю. Утро. Да какое в пекло утро, спал одну минуту. Третья пришла. Пахнет духами, позавчерашними. Солью из глаз. Погладила и ушла.
Что-то обсуждают, ходят, собираются. Посплю ещё. Проснулся, они в другой одежде уже, воздухом пахнет. И солью пахнет сильнее. Принесли уличный домик с одеялом, я его не люблю он неуютный. А сейчас нормально, посижу в нём тихо, даже мяукать и скрести когтями не буду. Идём. Они идут, а я посплю. Пришли. А знаю куда, сейчас обижать будут. Запах страданий, других животных, страданий других животных. Голос этой, которая мне лапы брила, иголками колола, в зад градусник пихала. Я ей кстати доверял, сейчас мне без разницы почему-то. Ну вот, из домика не достали, что-то пошло не так. Вышли на воздух, птицы поют, шумит. Засыпаю опять. Где это мы. Странное место. Ничем не пахнет. Лапа эта рядом лежит. А, это моя. Новые голоса. Куда-то поставили, шуршат бумажками. Вот бы на них лечь, но сил совсем нет, опять хочу спать. Она наклонилась. Посмотрела на меня, сфотографировала и все ушли. Я засыпаю, один. Темно. А в темноте вроде рука. Чья? Нюхаю. Шерстяной свитер, вчерашний солод, табак. Улыбаюсь.
...год назад умер Кот Пушкин...
