Ох, люблю же я эти надрывные писания про то, как единомоментно, повинуясь страшно секретному приказу с "самого верха", собрали с улиц страны -победительницы всех инвалидов, портящих картину дивного нового послевоенного мира, и отправили... на Валаам. Заканчивать жизнь в отвержении и заключении. И еще эти рассказчики рисунки художника Доброва любят постить. Вот такие:
А другие, не менее яростные, называют того Доброва "клеветником" и даже "антисоветчиком", и страшно громко возмущаются, за что это ему, нехорошему такому человеку дали в СССР звание "Борцу за мир". Аж кушать не могут.
А я могу. И кушать могу, и рассказать за что звание дали, и вообще, как это он (Добров) умудрился рисовать настолько неживописное, что даже Брейгелю, наверное, не по силам - хотя в его времена такой натуры, полагаю, тоже хватало...
Художник Добров ( настоящее имя - Гладунов Геннадий Михайлович) родился в 1937 году, после окончания в 1956 году Московской художественной школы поступил в МГХИ имени Сурикова, где посещал кружок Матвея Доброва. В память об учителе Гладунов в качестве творческого псевдонима взял его фамилию.
Вот про этот рисунок Доброва мне в ТГ напомнили. Из серии "Автографы войны". Такие вот война оставляет автографы на людях.
Вдова художника вспоминала об этой его работе на Валааме:
На Валааме директор интерната по фамилии Королев, который сам себя называл «король», долгое время не пускал его в Никольский скит, где содержались психически нездоровые люди. Как-то Королев уехал в командировку, и Геннадий Михайлович решился сам пойти в Никольский скит. Именно там он увидел неизвестного солдата без рук и без ног, с остановившимся взглядом, которого впоследствии опознали как героя Советского Союза.
Да, может быть вот он - Герой. Вот такой вот человек, которого в тот страшный день вынесли из боя, выходили оставшееся от тела, но не смогли добиться никакого ответа от мозга, а потому долгое время не знали ни кто он, ни кто его родители. А он молчал, глядел и лицо его застыло в том состоянии, когда его контузило. Молодым - спустя столько долгих лет. На Валааме за ним ухаживали, убирали, мыли, причесывали. Стирали, меняли белье, переодевали в чистое, штопали, готовили и кормили с ложечки и выносили судна. Поддерживали жизнь - а жизнь в таком теле и сейчас поддерживать нелегко, что уж тогда!
И вот спустя тридцать лет после войны художник Добров сделал его портрет. То есть этот человек после контузии, без рук, без ног, прожил на Валааме десятилетия! "Советская карательная медицина", да... вот такая она. Была.
А вот, что вспоминал сам Добров, и что он писал с Ваалама жене:
«Я возил свою натурщицу Симу Комиссарову 8 июля на кладбище в Сортавала, 8 км вез ее коляску по грунтовой дороге до кладбища, да 8 км обратно. А теперь Юра Писарев (с Никольского) просит, чтобы я его свез в Кемери (16 км от Сортавала) к больной сестре в психбольницу на 2 дня. И я не могу отказать, хотя, может, дирекция еще не разрешит. Другой Юра, парализованный, просит, чтобы я его снес в лес на муравейник (я один раз его носил на себе, еще хочет).
Я вожу больных в баню и из бани, вообще, всем слуга. Все удивляются, что за человек, первый раз, говорят, такого видим. Художник, интеллигент, а такой простой. Один пьяный инвалид говорит мне: «Спасибо за внимание к людям». Все предлагают мне выпить 10 раз на день… но я от всего отказываюсь… Ведь этот остров был святой», – из письма Геннадия Доброва с острова Валаам жене в июле 1974 года.
И вот еще:
«Сейчас рисую второй портрет инвалида войны. Хожу в библиотеку, ищу в книгах ордена и медали, потому что свои он – этот типичный русский Иван – растерял, да роздал детям на игрушки. Вот где Русь несчастная! В чистом виде. Ангелы, а не люди, ни в ком ни капли лжи, души нараспашку. Я уже двери закрываю на ключ в своей комнате изнутри. Приходят, рассказывают о себе. И наплачешься, и насмеешься с ними. А песни какие поют! Я таких и не слыхал никогда, самые окопные какие-то, и откуда они их берут?»
Любил он своих героев, они, эти люди, ГЕРОЯМИ были, абсолютно святыми объектами восхищения и поклонения - а иначе нельзя рисовать-то. Чтобы ТАК.
Да, горя та война наделала много. И в 1948 году был организован тот самый дом инвалидов на Валааме (был открыт и еще один, в Горицах, на берегу реки Шексны, у Кирилло-Белозерского монастыря) – специально для таких вот, покалеченных ею людей. У них либо не было родственников, либо они скрывались от них, чтобы не быть обузою близким. Были и те, кто оказался в психиатрическом отделении, и не помнили никого.
Некоторые ветераны сами просились в подобные инвалидные дома, потому что работать по своей "мирной" профессии не могли. И их там, да - переучивали. Тех, кто с руками. Сапожники, портные, часовщики. Я помню одного такого дедушку у нас в районе - но не знаю, как и где он свою профессию приобрел, а был - мастер! И вот с профессией люди уже могли вернуться обратно, к людям и к родным.
Но были те, кто оставались. И жили. Годами, десятилетиями. Переписывались с родными и однополчанами. Рассказывали свои истории художнику.
Странные вещи со мной происходят на Валааме. Я возвращаюсь к тем же темам, которые волновали меня в Москве. Больше того, я не могу ничего другого здесь рисовать. Таким образом, Валаам для меня уже не представляет никакого интереса сам по себе, и мне все равно, где я – на Валааме или еще где, раз я не могу уйти от самого себя. Я сам очертил себя кругом, за который мне уже нет выхода.
И ничего другого рисовать не могу
У каждого, как говорят, свой крест. А у художника - свой путь. Его не понимали, его осуждали коллеги тогда и "ценители" - теперь, а он именно так - искусством отдавал дань памяти тем людям, которые спасли для него мир. Он не мог иначе.
И антисоветчиком Добров не был - он видел быт, он видел своими глазами старания персонала как-то облегчить, наладить, наполнить жизнь вверенных их заботам людей. Это тяжело, а годами не очерстветь - тяжело особенно.
И, да, он, своими рисунками именно боролся за мир, напоминая людям, уже сытыми и здоровым, что война оставляет именно такое наследство. С которым потом жить. И не спрятаться, не скрыться от этого...
А теперь будет длинная цитата о зарубежных методах воспитания сопричастности. Для тех, кто рисовать не умеет и к живописи глух, но тоже считаю эту практику действенною - там, у этих, в Бельгии:
Берут они с собой старшеклассников, которым по 16-18 лет, и едут куда-нибудь по местам боевой славы, в местные аналоги деревни Крюково. Там у всего класса отбираются все гаджеты. А взамен выдаётся рация, одна на взвод, каждому — вещмешок, оружие и форма, взаправдашняя - такая когда-то принадлежала участнику войны. На шею каждому вешается бейджик - кто-то становится сержантом Янссеном, кто-то рядовым Ван Молем, имена все из того взвода, который конкретно эту деревню оборонял. Высаживают всю ватагу километров за 10 от деревни, и топают детки по жаре со всем своим барахлом. Часа 2-3 топают. Оружие, которое не так много весит поначалу, становится очень тяжёлым. Рюкзак натирает плечи. Хочется бросить тяжеленные вещмешки и просто полежать. Хочется поболтать, подурачиться, а нельзя. Тот, кому сержанта отыгрывать досталось, должен всю эту толпу держать в порядке — чтоб шли тихо, не орали, не отставали, вперёд не забегали и не дурили (представьте себя 17-лeтнего на месте какого-нибудь пацана, которому надо сдерживать 15 человек своих же одноклассников). Доходят они до деревни, тут их преподаватель-командир ведёт к дому, останавливаются.
— Кто тут рядовой Ван Мол?
— Я!
— Когда ваш взвод подошёл к этому месту, рядовой Ван Мол подорвался на мине возле этого дома.
С этого момента "рядовой" молчит. Идут дальше. — Кто тут рядовой Стевенс?
— Я! В этом месте взвод был атакован, рядовой Стевенс был ранен в бедро и погиб на месте от потери крови, помощь не успела подойти. Рядовой "замолкает".
И так идут они дальше, пока не доходят до кладбища, и не видят, как стоят в ряд, один за другим, камни с именами тех, чьи опознавалки у них на шее.
И понимают, что из 15 в живых остались двое — таких же, как они, восемнадцатилетних салаг, которым хотелось дурачиться, слушать музыку, трепаться с противоположным полом, танцевать и целоваться, а вместо этого — жажда, голод, боль, страх, усталость, и для очень многих — внезапная и страшная смерть.
(с) Larry Grimm
А кому-то везло. Везло как тем, кто жил потом годами на Вааламе и в других местах призрения. Не знаю, как в Бельгии обстояли дела с такими людьми, но вряд ли их лица там решались увековечивать для потомков.
Правда, тем, кто собирается повторить, это не помогло.
Для тех, у кого Труба дудит - документальный фильм и рассказ самого художника о людях, которых довелось запечатлеть.
А у меня всё.
НепоДзензурное традиционно тут:
https://vk.com/public199851025
или тут
https://old-venefica.livejournal.com/
Сарказм в уксусе, йад с перцем, окололитературные изыскания и прочие деликатесы, взращенные на отечественных реалиях