Дед был огромный. Как дуб, выросший посреди поля. Широченные плечи, руки – словно коряги, а голос – гулкий, как гром после дальней грозы. Он жил в деревне, в старом, покосившемся доме, пахнущем печкой и сушеными травами. Я помню, как он поднимал меня на руки, и я чувствовала себя маленькой птичкой на вершине дерева.
В молодости, говорили, дед был тот еще гуляка. Пил, песни орал, с гармошкой по деревне ходил. Бабушка, конечно, ворчала, но в глазах у нее всегда была какая-то теплая, прощающая искра. Он умел очаровывать. Умел так улыбнуться, так подмигнуть, что все обиды таяли, как снег под весенним солнцем.
Но для меня он был просто дедом. Самым лучшим на свете. Он учил меня ловить рыбу в речке, рассказывал сказки про леших и водяных, показывал, как плести венки из полевых цветов. Он всегда находил для меня время, даже когда был занят по хозяйству. Сажал меня на колени и рассказывал про звезды, про то, как они далеко и как каждая из них – это целая вселенная.
Я помню его смех. Громкий, заразительный, от которого звенели стекла в окнах. Помню его руки, шершавые и сильные, которые всегда находили, чем меня занять. Помню его запах – смесь табака, земли и чего-то еще, такого родного и близкого, что я не могу описать словами.
Он умер рано. Сгорел, как свеча на ветру. Я была совсем маленькой, когда это случилось. Помню только смутные обрывки: плачущую бабушку, много людей в черном, и ощущение огромной, зияющей пустоты.
Прошло много лет, но я до сих пор помню его. Помню его смех, его руки, его запах. И я знаю, что он всегда рядом. В шелесте листьев, в пении птиц, в теплом луче солнца, пробивающемся сквозь облака. Он навсегда остался в моем сердце. Мой большой, сильный, гулящий дед, который любил меня больше всех на свете, и которого я любила больше всех на свете.