Поговаривают, однажды в Электроуглях телевизор сам включился у семи домов подряд — одновременно. Не щёлкнули, не дернули, не током хлопнуло — а просто сам, как по команде. И не на первом, не на втором, а сразу на каком-то канале, которого вроде и не было, ни в сетке, ни в памяти. Показало сначала белый круг, потом — фарфоровый город, будто игрушка из детского набора. Слышали это не все, но те, кто видел, теперь уже не путают дни недели. У них, как ни выстави будильник — всё время лето.
А началось, по слухам, с подвала. Там, у старой котельной у железки, где лес недалеко, сторож жил — мужик такой, то ли электрик бывший, то ли просто оставшийся, как говорят, «на объекте после списания». Звали его вроде как Николаич, но кто ж теперь точно вспомнит. Зимой 83-го, морозы под тридцать, он нашёл кого-то на насыпи — прямо в снегу, у опоры ЛЭП. Не пьяного, не бомжа. Человека. Но странного. В блестящей накидке, как фольга из набора новогоднего. Живой был, но молчал. Воды не пил, еды не ел, на глаза не смотрел. Только в воздухе пальцами водил, будто писал что-то или рисовал. Ну, Николаич его в сторожку-то затащил, обогрел, да и всё. Думал — до утра дотянет, потом в милицию. А наутро, как рассказывали потом, всё пошло не по-людски.
Ночью первый раз увидели. Над районом, чуть дальше гаражей, треугольный огонёк повис. Не шумел, не мигал, не двигался. Просто висел, и всё. Часа два висел, потом сдвинулся — плавно, будто по маслу, и исчез. Говорили: «вертолёт военный», — но кто ж видел военный вертолёт, чтоб он без шума, и чтоб треугольником?
Сторож тот, Николаич, в местной бане больше не появлялся, а то и вовсе с работы уволился — сам или уволили, непонятно. Через неделю, как говорили, тот его гость исчез. Исчез, как был — ни следов, ни записки, ни обуви. Только в подвале, где у него подсобка была, осталась коробка. Маленькая, чёрная, гладкая — как будто из стекла и металла. Ни кнопок, ни замков. И звенит. Не громко, но будто вода или часы — пульс такой, еле уловимый. Никто не знает, трогал ли он её, открывал ли. Говорили, Николаич пытался её в милицию сдать, да те отмахнулись — «не наша епархия».
А дальше началось совсем уже непонятное.
Дом, где жил Николаич, да и соседние — вдруг как-то начали чудить. Свет сам включается. Розетка бьёт током, даже если не вставлено ничего. Стены — на кухне, говорят, ночью слегка светятся. Искрят. А у соседей на пятом — радио ловит какую-то музыку, которой ни на одной волне нет. Похоже на орган или стеклянные флейты. И всё нарастанием идёт, будто дует в разные стороны. А потом — тихо.
Дети начали видеть сны. Говорили, будто играют в другом городе. Всё блестит, небо круглое, как крышка кастрюли, а в середине башня, как тарелка перевёрнутая. Один мальчик, Вовка с пятого, в садике на утреннике закричал: «Это не папа, у него руки не те!» — и долго потом молчал. Его водили к психиатру, и тот сказал — стресс. А потом вдруг всё прошло.
Коробка, как потом стало известно, осталась у дочки Николаича. Он сам исчез в 86-м, как говорят — поехал в Москву и не вернулся. А дочка его, Алла, вроде жила нормально, пока не начали замечать странное. Вначале — вроде омолодилась. Соседи думали, косметику поменяла. Потом — одежду носит старую, школьную, и лицо как у шестиклассницы. А сама говорит: «У меня теперь другой календарь, там всё по-другому. У меня в июле школа». Будто она идёт наоборот.
Говорили, коробку ту она держит в комоде, в тряпке. Иногда она будто гудит. Гости у неё в доме чувствуют себя странно — чай закипает быстрее, а пепел от сигареты не падает. В одном из зеркал кто-то видел отражение, не совпадающее с движением. Одни утверждали, что у неё в доме время идёт быстрее, другие — наоборот. Кто-то говорил, что у неё по ночам играет музыка — такая, что сердце щемит, а нот никто подобрать не может.
Один мужик — электрик Жека, пытался эту коробку у неё выкупить. Говорил: «Я сам её разберу, понял, как она устроена. Она не из нашего железа». Но потом — уволился, глаза как стеклянные, спал днём. Жена его ушла. А сам всё записывал на бумажках какие-то цифры — вроде как «обратное перемещение», «локальная гравитация» и что-то про часы. Потом уехал к брату в Киржач и всё, исчез из поля.
А в 1991 году, перед самыми событиями, над Электроуглями снова висело что-то. Но уже не треугольное — а как колпак стеклянный. Кто видел — говорил, будто это не в небе, а в зеркале. Как отражение мира, только отодвинутое. И будто в нём улицы были — такие же, но без людей. Деревья — но все в цвету. Хотя был ноябрь.
Потом всё вроде стихло. Аллу никто не видел лет десять. Кто говорил — уехала. Кто — лежит где-то в закрытом диспансере. А в 2005 году на дачном форуме появился пост: «Что делать, если старый ящик из сарая поёт ночью?» — и фото. Маленькая коробка, чёрная, гладкая. С трещинкой на углу. Комментарии быстро снесли. Но кто-то успел сохранить.
А теперь — вот чего странного.
Один парень из тех, кто видел фото, сказал, что у него была похожая коробка. Нашёл в подвале у деда. Не открывается, звенит, греется слегка. И главное — когда он её под подушку положил, ему приснилось, будто он на станции. Электрички идут, но без окон. Вокзал — как фарфоровая тарелка, белая, чистая, без вывесок. И все молчат. Но каждый держит в руках такую же коробку. А на потолке — карта, где все города как светящиеся точки, но названий нет. Только часы. Без стрелок.
Пока научный мир не располагает данными, подтверждающими его рассказ, многие аспекты этой истории продолжают вызывать сомнения. Научный мир призывает к осторожности в отношении таких историй, подчеркивая важность доказательств и проверенных фактов.
С тех пор ходит слух, что коробка эта — не вещь, а узел. Узел между «вчера» и «послезавтра». И если она звенит — значит, кто-то ещё не вернулся. Или наоборот — уже пришёл.
А дом тот, у старой котельной, теперь на замке. Никто туда не ходит. А если и ходят — то не рассказывают.
Вот и думай теперь.
Что думаете?