В первый состав Временного правительства входили политики и общественные деятели, достаточно квалифицированно разбиравшиеся во вверенных им сферах управления. Главная их задача заключалась в том, чтобы усмирить начавшуюся в стране анархию. Но как это сделать в условиях, когда любая попытка навести элементарный порядок расценивалась как «покушение на свободу»?
Неслучайно в списке Первого кабинета министров Свободной России отсутствовал министр внутренних дел. Слишком уж негативные ассоциации вызывало само это ведомство, запятнавшее себя преследованием революционеров. А ведь при царе по степени своего влияния глава МВД мог соперничать с премьер-министром.
Правда, помимо упраздненной полиции, еще оставались армия и флот, но из фактора стабильности они уже начали превращаться в угрозу для существующего режима.
Жертвы революции — враги и герои
Факт ликвидации Министерства внутренних дел объяснялся тем, что в дни Февраля именно полицейские и жандармы до последнего сохраняли верность самодержавию.
Отметим, что, согласно официальным данным, в уличных боях в Петрограде погибло 268 человек и 958 было ранено.
«Героев революции» торжественно похоронили в братской могиле на Марсовом поле. Ходили слухи, что под видом революционеров были погребены и несколько десятков полицейских, погибших во время уличных боев с демонстрантами. Хотя слух этот не подтвержден документально, нельзя исключать, что многие стражи порядка действительно могли быть похоронены на Марсовом поле в качестве «неизвестных».
И вот теперь, на смену ненавистным городовым, должны были прийти милиционеры...
Человек с ружьем
Еще 28 февраля Петросовет принял решение о создании рабочей милиции на фабриках и заводах из расчета сто человек на тысячу рабочих. Записавшиеся в нее добровольцы посменно несли охранную службу в своем районе и на предприятии, получая за пропущенные дни средний заработок.
4 марта уже по распоряжению Временного правительства начали формироваться отряды городской милиции во главе с Дмитрием Крыжановским, в которые записалось около семи тысяч человек — студентов, юнкеров и рабочих. Через три дня Петросовет решил слить рабочую милицию с городской, однако многие заводские отряды не подчинились этому решению и продолжали существовать под разными названиями вплоть до Октябрьского переворота.
Вместе с оружием пролетарии получили дополнительный аргумент, с помощью которого можно было давить на хозяев и Временное правительство. Поскольку теперь никому и в голову не пришло бы подавлять рабочие выступления, аппетиты трудящихся сильно выросли. Так, на предприятиях Донецкого угольного района, вырабатывавших продукции на 75 миллионов рублей, объем заработной платы требовали повысить до 250 миллионов.
Из-за начавшейся волны стачек и локаутов объем производства стремительно сокращался. Заводы закрывались, а цветущие молодые люди оказывались без работы и, чтобы не идти в армию, записывались в милицию либо становились «гопниками». Впрочем, как показала практика, разница между теми и другими была не такой уж значительной...
Новые «фараоны»
Если построенная по «классовому принципу» рабочая милиция с самого начала подчинялась не Временному правительству, а местным советам, то милиция городская находилась в ведении городских дум и не объединялась никакой общегосударственной структурой. Общей же для всех стражей порядка чертой стала их очевидная неспособность бороться с преступностью. Как писала уже в марте газета «Новое время: «Фараонов» заменили милиционеры. «Фараоны» надоели, и, конечно, никто их не жалеет. Но — будем справедливы — прежние городовые были всегда чисто одеты. И, главное, с ними считались. Считались, конечно, те, кому это было нужно, всякий темный люд, подонки столицы. Как-никак, а внешний порядок, хотя бы на улицах, был.
Вид милиционеров — даже неприличный. Интересно, что думают о нас попавшие в русскую столицу иностранцы, видя на улице прямо подозрительного вооруженного субъекта. Кто оравой занимает место на первых площадках трамвая и закупоривает выход из битком набитого вагона? Опять-таки милиционеры.
Кто не имеет понятия об обращении с огнестрельным оружием? Недавно за один день газетная хроника отметила три несчастных случая. Всюду фигурировали милиционеры. Шаблон один и тот же — милиционер собирался разрядить винтовку, но не сумел. На одной из улиц пришлось видеть гордо расхаживающего милиционера, вооруженного винтовкой... без затвора. Оружие не чистится, ржавеет, пропадает зря...
В кадры милиции вошли (и вошли добровольно) представители самых разнообразных слоев населения — от пролетария до студента. Каждый — даже подросток-гимназист, — кто только хотел, получал повязку, нацеплял что-нибудь стреляющее, колющее или режущее оружие и делался милиционером. Все они — добровольцы».
«Революционные» уголовники
Помимо упразднения городовых, разрушенной оказалась сеть первичных осведомителей в лице дворников, которые создали собственный профсоюз и заявили, что не собираются наблюдать за жильцами. Вдобавок в бурные Февральские дни революционными толпами были сожжены полицейские архивы, и вместе с «политическими» из тюрем оказались выпущены уголовные преступники.
По разным оценкам на свободу вышло до ста тысяч бандитов, воров, жуликов.
Стоит ли удивляться, что кривая преступности резко поползла вверх? Если в 1914 году в Петрограде было зарегистрировано 14 убийств, в 1915-м — 19, то только в период с марта по октябрь 1917 года в прессе сообщалось примерно о 90 убийствах.
Казалось бы, требуется срочно «закручивать гайки» и отлавливать тех, кто по недоразумению вышел на свободу, но Временное правительство напротив занялось смягчением законодательства: 12 марта был издан декрет об отмене смертной казни, а через пять дней — о смягчении или отмене наказаний для лиц, совершивших уголовные преступления.
Ряды питерского криминала пополнялись не только сбежавшими и амнистированными уголовниками, но и многочисленными солдатами-дезертирами. К июлю их скопилось в Петрограде до 60 тысяч — пятая часть всего столичного гарнизона.
Начал меняться и характер преступлений, многие из которых теперь совершались под видом «революционных акций». В дни революции нападениям подверглись особняки многих сановников — бывшего министра императорского двора Фредерикса, бывшего министра внутренних дел Дурново и других.
28 февраля в Ораниенбауме толпа разграбила дворец герцогов Мекленбург-Стрелицких. Действиями погромщиков руководили лица, которые сами в дом не входили, но принимали вытаскиваемые оттуда ценности. Набив два автомобиля картинами и предметами китайского искусства, они исчезли в неизвестном направлении.
В апреле лица, назвавшиеся анархистами, заняли особняк герцога Лейхтенбергского на Английской набережной. Прибывшие по вызову милиционеры сумели убедить их оставить здание, но не рискнули препятствовать «экспроприаторам» в выносе приглянувшегося имущества.
Впрочем, и в самой милиции на руководящих должностях зачастую оказывались «оборотни». Неоднократно судимый за мошенничество и подлоги Борнгард возглавил 2-й комиссариат Литейного района, отрядом конной милиции руководил некий корнет Мезенцев, который, как выяснилось после ареста, был не корнетом, а профессиональным аферистом. Большого шума наделала история милиционера Каминского, «конфисковавшего» у ювелира Розена 31 тысячу рублей и пытавшегося бежать с этими деньгами в Финляндию. Уже после ареста «оборотень» был опознан как знаменитый варшавский вор Антон Сбоборий...
Чтобы преодолеть «кадровый голод», пришлось обратиться к опытным «сыскарям», многие из которых по-прежнему считались скомпрометированными службой в царской полиции. При этом почти все крупные облавы преступников осуществлялись либо юнкерами, либо еще сохранявшими хоть какое-то подобие дисциплины воинскими частями.
Но юнкеров попросту не хватало, а рассчитывать на гарнизонные полки приходилось все меньше. Армия разваливалась, причем чем дальше от фронта, тем этот процесс происходил быстрее.
«Войска были ошеломлены...»
О том, как восприняли весть об отречении императора в частях действующей армии, можно судить по сводке, составленной новым Верховным главнокомандующим Михаилом Алексеевым. На Северном фронте это сообщение было встречено «сдержанно и спокойно», многими «с грустью и сожалением». На Западном — «спокойно, серьезно, многими с сожалением и огорчением». На Юго-Западном — «спокойно, с сознанием важности переживаемого момента». На Румынском отречение «произвело тягостное впечатление». Люди «преклонялись перед высоким патриотизмом и самопожертвованием государя, выразившимся в акте отречения». Аналогичные настроения были на Кавказском фронте и Черноморском флоте.
Эту сводку можно дополнить воспоминаниями тогдашнего командующего 8-м корпусом Антона Деникина: «Войска были ошеломлены — трудно определить другим словом первое впечатление, которое произвело опубликование манифеста. Ни радости, ни горя. Тихое, сосредоточенное молчание. Так встретили полки 14-й и 15-й дивизий весть об отречении своего императора. И только местами в строю непроизвольно колыхались ружья, взятые на караул, и по щекам старых солдат катились слезы».
Не было, как видим, никакого всеобщего ликования, равно как не было и массового движения за немедленное заключение мира. Даже наиболее радикальные революционеры выступали с позиций «оборончества» — «чужой земли не надо нам ни пяди, но и своей вершка не отдадим».
Однако на многих участках фронта резко участились факты братаний, когда русские солдаты, прекратив огонь, шли беседовать со своими германскими и австрийскими противниками. Традиционный лозунг «За веру, царя и Отечество» уже не работал. Не было больше царя, сильно пошатнулась вера, а Отечество оказалось заслоненным сиюминутными «требованиями текущего политического момента».
Солдаты все охотнее дезертировали и сдавались в плен, что продемонстрировала первая же крупная послереволюционная операция — битва на реке Стоход. Боевые потери русских составили около 200 человек, около 10 тысяч «пропали без вести», что, учитывая тогдашнюю обстановку, означало — сдались в плен или дезертировали.
Наконец, исчез фактор страха, заставлявший, по словам Троцкого, «людей — этих бесхвостых обезьян, выбирать между возможной смертью впереди и неизбежной смертью позади». Теперь смертная казнь оказалась отменена даже на фронте, а «Приказ №1» нанес роковой удар по авторитету офицеров. В соответствии с духом и буквой этого документа выборные солдатские комитеты полностью контролировали выдачу оружия и могли отменить любое распоряжение начальства.
Правда, позднейшие указы Временного правительства разъясняли, что в условиях боя приказы не обсуждаются, а солдатские комитеты должны «тесно взаимодействовать» с командованием. Однако запущенный механизм разрушения армии остановить было уже невозможно.
Если во фронтовых частях процесс пресловутой «демократизации» растянулся на месяцы, то в тыловых гарнизонах он прошел за недели.
Быстрее всего и, главное, с наиболее значительными последствиями разлагались части, размещенные в Петрограде. Солдаты практически перестали нести караульную службу и целыми днями шатались по улицам, став завсегдатаями разного рода митингов и собраний.
Более того, специальным постановлением Петросовета расположенные в городе подразделения не должны были отправляться на фронт. За что же такая милость? «За особые заслуги перед революцией».
Таким образом, 270—300 тысяч солдат петроградского гарнизона стали крайне удобным объектом для антивоенной агитации. Они были вооружены, хорошо накормлены, располагали массой свободного времени и, конечно же, не желали расставаться со своим привилегированным статусом. Что могло противопоставить им Временное правительство? Балтийский флот? Но там ситуация была еще хуже.
«Краса и гордость революции»
В отличие от фронтовых частей и моряков-черноморцев в своей основной массе балтийцы встретили начавшуюся революцию восторженно. Силы флота в этот период были распределены между тремя основными базами — Ревелем (Таллином), Гельсингфорсом (Хельсинки) и Кронштадтом.
Наиболее спокойной оставалась ситуация в Ревеле. Здесь располагались средние и легкие корабли — эсминцы и миноносцы. Их экипажи постоянно участвовали в боевых операциях, а совместно пережитые опасности сплачивали матросов и офицеров. В Кронштадте и Гельсингфорсе, где практически без дела стояли крупные суда — крейсера и броненосцы — говорить о «военном братстве» не приходилось.
В результате события на этих базах протекали даже по более кровавому сценарию, чем в самом Петрограде.
Еще 28 февраля в Гельсингфорсе восставшими моряками был образован Центральный совет Балтийского флота или Центробалт, довольно быстро сосредоточивший в своих руках все нити военного и политического управления. Роль командования оказалась сведена к минимуму. Более того, начались революционные «чистки»...
Происходившее напоминало коллективное помутнение разума. Известно, что на стоявшем в Гельсингфорсе линейном корабле «Полтава» поначалу все было спокойно, однако, когда с соседнего корабля просигналили «Расправляйтесь с неугодными офицерами!», матросы помрачнели. Неожиданно из толпы раздался истерический возглас: «Братцы, надо крови!» И кровь пролилась в изобилии...
Кровавым путем
Всего в первой декаде марта в результате бессудных расправ на Балтике было убито около 150 офицеров. Убивали зачастую просто потому, что «так было надо». Один из очевидцев вспоминал, как на миноносце «Гайдамак» расправились с любимым командой мичманом Битенбердером. На его похоронах присутствующие плакали, «все его страшно жалели, но считали его неизбежной жертвой революции».
Если так поступали даже с популярными офицерами, то что уж говорить о тех, кто был известен своей требовательностью и суровостью?
Начальника Кронштадтского порта контр-адмирала Роберта Вирена закололи штыками прямо на Якорной площади. Однако наибольший резонанс вызвало убийство командующего Балтийским флотом вице-адмирала Адриана Непенина.
Он считался одним из наиболее многообещающих флотоводцев и незадолго до революции разработал уникальный в своем роде план комбинированного удара по главному городу восточной Пруссии Кенигсбергу.
В отличие от Вирена, Непенин умел разговаривать с подчиненными и, даже проявляя строгость, считался справедливым начальником.
Его авторитет, возможно, позволил бы сохранить Балтийский флот как боевую силу. Но организованное 4 марта Центробалтом собрание постановило избрать новым командующим начальника бригады крейсеров контр-адмирала Андрея Максимова.
Непенин сдавать должность не собирался и был арестован на борту флагмана «Кречет».
Легко можно предположить, что, учитывая категоричность, с которой он выступал за отречение императора, Временное правительство оставило бы прежнего командующего. Однако когда Непенин следовал под конвоем по улицам Гельсингфорса, в него выстрелил матрос Петр Грудачев.
Так, список «принесенных на алтарь революции жертв» пополнился еще одним именем. Весьма показательно, что хотя Непенин никогда не считался сторонником самодержавия, никакого расследования по факту его гибели не проводилось.
Даже не попытавшись поставить Центробалт на место, Временное правительство утвердило назначение Максимова, который был скорее не командующим, а «зиц-председателем». Реальная же власть находилась в руках матросских вожаков — таких как Павел Дыбенко, Анатолий Железняков, Федор Раскольников.
Находившийся под их контролем Центробалт запросто игнорировал решения как Временного правительства, так и Петросовета, благодаря чему пресса вскоре заговорила о существовании на территории России двух независимых республик — Гельсингфорской и Кронштадтской.
Тоскуя по городовому
К началу мая на территории России появились еще несколько считавших себя самостоятельными «республик» — Шлиссельбургская, Царицынская, Херсонская, Переяславская, Кирсановская и наконец самая крохотная — Святогорская (в Изюмском уезде, Харьковской губернии), возглавляемая начальником местной милиции подпоручиком Шиловым.
Конечно же, подобные эпизоды носили анекдотический характер, чего не скажешь о начавшемся «параде суверенитетов». Образованная на Украине рада во главе с Петлюрой и Винниченко начала требовать автономии. С аналогичными заявлениями выступали представители донского и кубанского казачьих войск. В Сибири и Закавказье призывали к созыву отдельных Учредительных собраний, а на Северном Кавказе начался передел земли между казаками и горскими народами. Полной независимости добивался сейм Финляндии.
Чтобы хоть как-то сгладить остроту национального вопроса, Временное правительство признало право наций на самоопределение и пообещало предоставить свободу оккупированной немцами Польше. Более того, приступили к формированию польских, украинских, латышских, эстонских частей, многие из которых в ближайшем будущем станут основой национальных армий.
Однако все эти требования независимости и автономии базировались на одном общем для обывателей чувстве — страхе перед будущим. Поняв, что недавно еще великое государство не может надежно гарантировать защиту собственности и жизни, рядовые граждане рассчитывали спастись от анархии в своих маленьких национальных квартирах. А если такой надежды не было, ностальгировали по свергнутому режиму.
Именно эти чувства отражены в статье одного из тогдашних публицистов — профессора Константина Соколова: «Многие относятся свысока к тревогам и сомнениям смущенного обывателя. Они презрительно говорят о «рабской психологии», о «жажде палки» и о «тоске по городовом». Но рассуждающие так очень ошибаются. Государство как массовое народное явление не может держаться героями и философами, профессорами и политическими вождями. Оно опирается на массу серых рядовых обывателей, оно живет в них, для них и через них. Массовое недовольство обывателей государственным порядком неизбежно колеблет его прочность. Из недовольства гнетом и произволом старого строя родилась революция. Усталость от бессилия и безвластия нового государственного порядка может легко стать источником общественной реакции и контрреволюции».
Даже если это предупреждение-предсказание было услышано, никаких последствий оно не имело. Временное правительство по-прежнему демонстрировало бессилие, и в обществе заговаривали о диктатуре. Чаще всего назывались фамилии Керенского и популярного генерала Корнилова. Однако усмирить разгулявшуюся стихию довелось не им, а тем, кто призывал к «углублению революции».
Впрочем, «выздоровление» произошло не сразу: стране предстояло достигнуть крайней точки кризиса, пройти адовыми кругами Гражданской войны и пережить страшное кровопускание. А в роли «лекарей» выступили большевики, лидеры которых весной 1917 года еще только начинали возвращаться на Родину.
Олег Покровский
© «Секретные материалы 20 века» №7(211)