– Зачем ты привезла чужого ребенка? Я не стану его кормить! – сказала свекровь

Дождь стучал по крыше автомобиля, когда я подъезжала к дому свекрови. На заднем сиденье, прижавшись к стеклу, дрожал Сережка. Его худые плечи вздрагивали от каждого ухаба — казалось, мальчишка вот-вот рассыплется, как осенний лист.

— Ты вообще понимаешь, что делаешь? — зашептала свекровь, когда я только переступила порог. Ее взгляд, острый как серп, уперся в Сережку, который робко пристроился у печки. — Зачем ты привезла чужого ребенка? Я не стану его кормить!

Она стояла горнице, словно каменная баба, руки в бока, платок съехал набок.

— Мама, он же с голоду помрет… — начала я, снимая с мальчишки мокрый свитер. Пальцы дрожали. Это на один день, до моей поездки в город. Пропадет же он.

Сережка притих, глотая воздух ртом. Его глаза — слишком большие для исхудавшего лица — метались между нами. Я нашла его у заброшенной станции: сидел на чемодане, обмотанном скотчем, жевал кору с березы. «Мама в город уехала», — буркнул тогда, словно оправдывался. А потом, уже в машине, во сне всхлипывал: «Не бросай…». Что было делать? Оставить его там?

— Он на Андрюшку похож, — выдохнула я невольно.

Свекровь резко обернулась. На мгновение в ее глазах мелькнуло что-то мягкое, но тут же погасло.

— Призраков не поминают, — бросила она, хлопнув дверью в сени.

Ночью я прокралась в комнату, где уложила Сережку на старый тулуп. Он спал, свернувшись калачиком, прижимая к груди краюху хлеба, что я сунула ему. Сердце сжалось.

— Спи, родной, — прошептала, поправляя одеяло. За дверью скрипнула половица. Обернулась — свекровь стояла на пороге, свеча в руке отбрасывала дрожащие тени на ее морщины.

— В войну, — начала она неожиданно, — отец твоего покойного мужа привел с линии фронта сироту. Немецкого мальчишку. Все село косилось, шептались: «Чужую кровь в дом пустил». А он… — Голос ее дрогнул. — А он отдал ему последнюю картофелину, когда свои ребятишки с голоду пухли.

Она медленно подошла к Сережке, поставила на пол миску с парящим борщом. Потом вытащила из кармана фартука яйцо, еще теплое, сунула его мне в руку.

— Утром сходи в курятник. Небось, еще будут…

Удивительно, но на следующий день свекровь разбудила меня на рассвете.

— Бери ведро, — буркнула она, протягивая мне ржавый ковш. — Пойдем к реке, карасей наловим. Мальчонке белок нужен.

К полудню Сережка, объевшись ухи, уснул на завалинке. Свекровь сидела рядом, чистила картошку. Вдруг, не поднимая глаз, спросила:

— Как звать-то его?

— Сергей… Сергеем зовут.

— Сергей… — повторила она, будто примеряя имя. — А по-нашему — Сережа.

И, к моему изумлению, достала из складок юбки горсть сушеных яблок, аккуратно положила рядом со спящим мальчишкой.

Вечером, когда я гладила белье, услышала из горницы смех. Подошла к двери — свекровь, склонившись над столом, показывала Сережке, как крутить юлу. Ту юлу, что когда-то принадлежала Андрею…

— Вот так, внучок, сильнее щелкай, — говорила она, и в голосе ее звенело что-то давно забытое.

Я прикрыла глаза, вдыхая запах печеного хлеба. Где-то за окном прокричали журавли, улетая в теплые края. Но здесь, в этой старой избе, вдруг стало теплее.