Мы не можем позволить вам умереть. С вас ещё идут деньги». Это не цитата из антиутопии. Это — реальность, о которой просто не принято говорить вслух.
Когда жизнь становится экономическим активом
Представьте себе больницу. Чистый коридор, запах антисептика, мигающие лампы. В палате — мужчина лет шестидесяти. Он парализован, прикован к койке, на аппарате ИВЛ. Он не может говорить. Он только моргает. Медсестра поправляет капельницу и молча закрывает дверь. Врач — с выпиской на продление госпитализации. Родственники — в слезах. А главврач тем временем утверждает отчёт по финансам: каждый день пребывания пациента приносит клинике определённую сумму.
Всё это — не сюжет для Netflix. Это ежедневная практика во многих странах. Да, не везде, не всегда, не с каждым. Но достаточно часто, чтобы стало страшно. Потому что смерть — это не просто конец. В системе, где всё имеет цену, она становится потерей прибыли.
И тут появляется эвтаназия — как вызов. Как угроза системе, которая научилась зарабатывать на страданиях.
Как смерть мешает бизнесу здравоохранения
Цинично? Безусловно. Но давайте трезво.
Пока человек жив — он:
- потребляет лекарства;
- оплачивает процедуры;
- остаётся в стационаре;
- нуждается в медицинской технике;
- оформляет страховки;
- и — часто — кормит систему социального и частного здравоохранения.
Каждая капельница, каждый укол, каждая реанимация — это чек. Страховая или государственная система его оплачивает. А значит, чем дольше человек жив — тем «выгоднее» он для больницы. Даже если это «жизнь» в коме, в агонии, на грани сознания.
Теперь поставим рядом: эвтаназия — это один визит, один препарат, один акт. Быстрый. Недорогой. Финансово невыгодный. И — страшный. Потому что освобождает не только человека, но и ресурсы, койко-места и… разрушает привычную логику «болен — значит платит».
Именно поэтому эвтаназия — это бунт против медицинской экономики.
Дело Бриттани Мейнард: свобода против цинизма
В 2014 году 29-летняя Бриттани Мейнард из США получила диагноз — глиобластома, агрессивный рак мозга. Ей давали не больше полугода. С каждой неделей боль усиливалась, зрение ухудшалось, приступы стали ежедневными.
Она переехала из Калифорнии в Орегон — один из немногих штатов, где разрешено ассистированное самоубийство. Бриттани записала видеообращение:
«Я не хочу умирать. Но я не хочу, чтобы рак убивал меня в муках. Я хочу выбрать, как и когда уйду. На своих условиях».
Она приняла смертельную дозу препарата 1 ноября. Спокойно. В окружении семьи. С прощальными словами. И… вызвала бурю по всей стране.
Церковь обвинила её в пропаганде самоубийства. Политики — в нарушении морали. Но никто не сказал главного: она ушла, не потратив миллионы на лечение, которое не могло её спасти.
Кому невыгодна эвтаназия?
Список впечатляющий:
1. Частные клиники
Чем больше процедур — тем выше доход. Пациент на ИВЛ может «стоить» до $10 000 в неделю. Смерть — конец потоку.
2. Фармацевтические компании
Они живут на хронически больных. Анальгетики, седативные, опиоиды — всё это приносит миллиарды. Умерший — не клиент.
3. Страховые компании
Их бизнес — риск. Эвтаназия меняет правила игры: как оценить клиента, который может сам принять решение уйти?
4. Религиозные учреждения
Церковь, особенно католическая и православная, активно выступает против эвтаназии. Но не стоит забывать: церковные структуры часто участвуют в управлении хосписами, фондами, благотворительными организациями. Где — как ни странно — тоже идёт финансирование.
5. Государство
В странах с дефицитом бюджета продление жизни — это возможность отложить выплату пенсий, сократить расходы на похоронные пособия, держать человека в системе соцобеспечения. А эвтаназия — это досрочное завершение этих обязательств. И повод для скандала.
Молчаливые страдания: кто заплатит за твою смерть?
На Западе семьи умирающих платят десятки тысяч долларов за последние месяцы жизни. По данным Центра Medicare (США), 25% всех медицинских расходов приходятся на последние 6 месяцев жизни пациента. Это колоссальные деньги.
И всё это — за продление страданий.
Эвтаназия могла бы снизить нагрузку. Но кто будет от этого в выигрыше? Пациент. Его семья. Общество. Но — не система.
Россия: смерть как тайна под ковром
В России эвтаназия запрещена. Но это не значит, что её нет. Паллиативные врачи, не называя имён, признаются: «Иногда приходится помогать человеку уйти. Мы не говорим, что это эвтаназия. Мы просто перестаём бороться. И оставляем морфин».
Это серая зона. Где нет закона — но есть человеческое сострадание.
Однако при этом Россия — страна, где врачи получают надбавки за «долгое лечение». Где родные боятся признаться, что не могут смотреть, как близкий медленно умирает. Где даже заговорить об эвтаназии — табу.
Почему? Потому что официально признать такое право — значит вскрыть систему, которая держится на выкачивании средств из страданий.
«Пациент не сдаётся»: культ страдания как идеология
Есть ещё один фактор, мешающий легализации эвтаназии — культура страдания. Особенно в постсоветском пространстве. «Надо бороться до конца», «Он не сдался», «Мы будем бороться!» — как будто страдание становится доблестью, а уход — поражением.
Это на руку системе. Потому что человек, который не хочет страдать, вдруг становится «слабым», «предателем», «трусом». Его просьба уйти звучит как ересь. И — снова — как угроза устоям.
А если эвтаназия станет обязательной? Опасность другой крайности
Критики часто говорят: легализуйте эвтаназию — и начнётся отбор «ненужных». Стариков, инвалидов, бедных.
Это не безосновательно. В истории уже были примеры. В нацистской Германии эвтаназия была частью политики «очищения». В 1939 году запустили программу T4 — убивали душевнобольных, инвалидов, пожилых.
Поэтому страны, легализующие эвтаназию, выстраивают жёсткие фильтры:
Несколько врачей.
Повторное письменное согласие.
Психиатрическая экспертиза.
Доказанный терминальный диагноз.
Проверка комиссией.
Но если бояться только крайностей — можно никогда не позволить человеку быть свободным.
Голос пациента: «Я — не банкомат»
История Олега С., 57 лет, бывшего программиста из Новосибирска, облетела российские соцсети в 2023 году. У него обнаружили рак поджелудочной железы. Была сделана операция, курс химии. Но прогноз — плохой.
Олег записал видео:
«Меня держат на препаратах, уколах, трубках. Я не живу. Я жду. Я попросил прекратить лечение — мне отказали. Сказали: “Есть шансы, мы не отказываемся от пациента”. Но я не пациент. Я — банкомат. Они просто не хотят терять деньги. Это нечестно».
Олег умер в больнице. Без семьи рядом. Под капельницей.
Эвтаназия — как форма гуманизма, а не карательной экономики
Важно понимать: борьба за эвтаназию — это не призыв «убивать больных». Это борьба за право выбора, когда все ресурсы исчерпаны. Когда человек осознаёт, что дальше — только боль.
Это не инструмент сокращения населения. Это — акт милосердия. Который ломает парадигму «страдай — и плати».
Кому выгодно наше страдание?
Пока система здравоохранения остаётся рыночной, смерть будет невыгодной. Мы будем спасать безнадёжных, лечить умирающих, вкалывать морфин, надевая маску сострадания. А эвтаназия будет восприниматься как «угроза доходу».
Но человек — это не актив. Не строка в бюджете. И не биологическая единица. Это — сознание, достоинство, воля. И если он говорит: «Я больше не могу», — мы не должны отвечать: «Это вам пока что невыгодно».
Потому что иногда самая дорогая жизнь — это та, которую мы позволили закончить с честью.