Каждое утро в 7:15 я видел её у почтовых ящиков. Хрупкая, в стоптанных тапочках и выцветшем синем плаще, она подолгу перебирала корреспонденцию дрожащими руками. Наш дом №17 знал: Мария Ивановна с пятого этажа ждёт письмо из Питера.
Сегодня что-то пошло не так.
Я замер в дверях, увидев её на третьем этаже. Она сидела на ступеньках, прижимая к груди один-единственный конверт. На штемпеле чётко читалось: "Возврат. Адресат выбыл".
— Всё? — не удержался я.
Она подняла на меня мокрые глаза:
— Всё, сынок. Больше некому писать.
История всплывала по кусочкам.
1975 год. Две подруги дали слово писать друг другу каждую неделю, даже когда появится телефон. Лида осталась в Ленинграде, Мария уехала в Сибирь.
— Первые 20 лет — о детях, — рассказывала она, разглаживая конверт. — Потом 15 — о внуках... Последние пять — только о здоровье.
Я видел эти письма. Аккуратные листочки в клеточку, запах духов "Красная Москва", между строк — вся жизнь.
— Почему не позвонили? — спросил я.
— Голос — не то же самое, — она потрогала конверт. — Вот её почерк, чернильная клякса от 89-го года... Это как часть души.
Вчера я нашёл в архиве последнее неотправленное письмо Лиды:
"Марусь, я слабею. Но пока держу ручку — буду писать. Только обещай: когда дойдёт моё последнее письмо... напиши мне в ответ хоть что-нибудь. Чтобы я знала, что ты там есть."
Сегодня утром я опустил в ящик №37 конверт с ленинградским видом. На обратной стороне:
"Лидочка, получила твоё письмо. Всё хорошо. Целую. Твоя Маруся."
Через час я услышал, как на пятом этаже захлопнулась дверь. И знакомые шаги — лёгкие, почти танцующие — застучали по лестнице вниз...
---