Невеста с Запада: как немецкая жена советского офицера 1950-х жила в тайне под именем Мария Ивановна
— Ты, может, не поверишь, но Мария Ивановна, что на третьем этаже жила — та самая, что борщ варила на весь подъезд и матом не ругалась, а шпарила по-своему, тихо, как-то по-интеллигентному — она ведь была немкой.
— Да ну нахрен, — буркнул я, делая глоток. — Ты мне сейчас скажешь, что она Гитлера лично знала?
— Ну, не перегибай. Не знала. А вот то, что в сорок шестом году приехала с нашим лейтенантом из Берлина — факт. Я тебе больше скажу: имя у неё было Хельга. Хельга фон что-то там, фамилию никто точно не знал, потому что все бумаги сожгли ещё в ГДР.
— Сожгли?
— Ага. Приказ был. Он, этот лейтенант, потом капитаном стал, звали его Борис Петрович. Такой крепкий мужик, прям как из учебника — квадратная челюсть, шинель сидела как влитая. Так вот, он её вывез как жену, но официально — никто не знал. В анкетах писали "вдова", "родственников нет", и на этом спасибо. В коммуналке поселили, потом дали отдельную хрущобу — мол, герой войны, положено. А Хельга стала Марией Ивановной. И точка.
— А дети?
— Были. Один сын. Виктор. Наш, как бы, с виду. Только вот всё в нём было слишком… правильное. Прямое. Знаешь, такие люди, которые не опаздывают, не врут и не матерятся? Вот он такой. Учился отлично, потом в МАИ, потом вообще свалил в Новосибирск. Мария Ивановна внуков почти не видела.
— Подожди, а как вообще немка в СССР в 50-х? Это же почти смертный приговор.
— А вот тут и начинается самое интересное. Смотри: война закончилась, Берлин поделили, наши там были — и, как водится, не только с оружием, но и с сердцами. Ну, или не с сердцами, а с чем другим, сам понимаешь. Борис Петрович познакомился с Хельгой, когда она ему бинты подавала в госпитале. Она работала санитаркой. Немка, но антифашистка. Её отец, кстати, сидел в концлагере за то, что критиковал режим. Так что она не из нациков. Это его и купило.
— Ну, антифашистка — ещё не гражданка СССР.
— Конечно. Поэтому он оформил липовые документы. Там один майор помог, "по братски". Подделали справки, будто она — медсестра из Смоленска, которую немцы увезли в Германию. Фамилию придумали на месте — Иванова. И всё. Приехали в Союз — она уже не Хельга, а Мария Ивановна. Молчит, сидит тихо, шьёт, варит, на улицу выходит только с мужем или за хлебом. Ни в какие комсомолы, ни в профсоюзы, никуда. Только вот акцент у неё был — такой, что все думали: "чем-то с Украины". А она просто "р" не выговаривала, так забавно — «бощ сварила», а не борщ.
— Слушай, а че она не сбежала потом? Ну, когда Сталин умер, оттепель...
— Куда ей сбегать? У неё уже сын был, муж, соседи — все бы в лепёшку расшиблись, если бы узнали. Да и привыкла она. Сама как-то говорила тётке моей (та с ней на лавке частенько сидела): "Тут у меня всё. Там — могилы. А здесь — жизнь, хоть и в маске". Вот и вся любовь.
— И что, никто никогда не узнал?
— Да вроде как одна бабка догадывалась. А может, просто шептались. Ты ж знаешь, в СССР, если женщина аккуратная, культурная и не орёт, то она или иностранка, или шпионка, или и то и другое. Но никто не лез — Борис Петрович был человек с погонами. Все боялись, что за язык потом самим уши оторвут.
— А после его смерти?
— Ну... тогда она почти не выходила. Соседки говорили, что у неё были какие-то книги на немецком — прятала за шкафом. Один раз была история: загорелась проводка в доме, пожарники пришли, шкаф отодвинули — а там "Фауст" по-немецки. Ну всё, чуть ли не участковому звонили. Но сын быстро приехал, разобрался, закрыл всем рты.
— Стоп, а сын знал, что она немка?
— Наверное. Но вслух — никогда. Он даже говорил однажды на каком-то вечере в школе: "Я, мол, из русской семьи, у нас в доме традиции, как в армии". Смешно, если учесть, что у него мать фрикадельки делала не как у нас, а в каком-то немецком белом соусе, и компот у неё был как кисель, только без крахмала.
— Охренеть. И где она сейчас?
— Умерла. В девяносто с чем-то лет. Могила обычная, скромная, на окраине. Фамилия — Иванова Мария Петровна. А в скобках мелко на плите: "урождённая Хельга".
— Вот это да...
— Вот и я говорю. А ты думал, Мария Ивановна — просто бабка, которая капусту на балконе квасит. А у неё вон какая жизнь была: любовь, страх, тайна, акцент, и в итоге — борщ.
Короче, брат, делай выводы. Иногда самые тихие бабушки с рынка — это бывшие шпионки, немки и героини войны. Просто мы об этом не знаем, потому что у нас у всех свой борщ варится. А кто его как варит — это уже тайна за семью замками.
***
Следующая статья на канале будет на тему «Коммунальная правда: как бывшая разведчица НКВД сорок лет прожила среди соседей, которые её терпеть не могли»
Там будет всё:
— соседка, которую все считали сварливой старухой, а она — бывшая диверсантка,
— холодная война — прямо в кастрюле с щами,
— однажды внук находит старый чемодан с документами и письмами, и внезапно — бабуля-то с историей,
— и, конечно, старые счёты, которые не прощают даже на пенсии.
- Подписывайся, а то пропустишь