— Паш, ну что ты там копаешься уже два часа на антресолях? — Марина выглядывала из кухни его матери, вытирая руки полотенцем. — Может, хватит на сегодня?
— Нет, погоди, — Павел копался в старых вещах, — я же говорил, хочу найти те фотографии. Помнишь, мама показывала альбом с моего детства? Думаю, будет круто повесить пару снимков в новой квартире.
За окном уже темнело — суббота пролетела незаметно. Родители уехали в соседнюю деревню к двоюродной сестре отца и вернутся только вечером в воскресенье, так что времени было достаточно. Да и дом родителей стал для Павла вторым домом, хотя последние пять лет он снимал квартиру. Но теперь, когда они с Мариной наконец-то купили собственное жильё, пришло время забрать детские вещи, которые он всегда хранил у родителей.
— Может, папины инструменты сразу возьмём? — крикнула Марина, гладя свой округлившийся живот. — Пригодятся же для ремонта.
— Да, возьмём, — ответил Павел рассеянно, спускаясь с лестницы-стремянки. В руках у него была коробка из-под обуви, набитая какими-то бумагами. — Только сначала найду фотографии. Они должны быть где-то в комнате родителей.
Он зашёл в спальню Елены Александровны и Сергея Ивановича. Здесь всегда пахло мятным кремом, который мама использовала на ночь, и ещё чем-то родным, что сложно было описать. На комоде стояли фотографии в рамках — он в школьной форме, выпускной, свадьба...
Павел открыл старый деревянный комод. Нижний ящик скрипнул от деформации временем — здесь хранились документы. Всё было аккуратно сложено: медицинские карточки, какие-то квитанции, старые загранпаспорта... И среди всего этого — обычный конверт, немного пожелтевший.
— Что это? — пробормотал Павел, вытаскивая документ. — «Справка об усыновлении»...
Время будто замерло. Его фамилия, дата рождения — всё совпадало. Но имена... «Биологические родители: Светлана Николаевна Иванова, Дмитрий Сергеевич Кожуга».
Руки задрожали. Павел опустился на край кровати, не в силах поверить написанному. Тридцать лет. Тридцать лет он жил, не зная правды. Все эти вопросы в детстве: «Почему у меня глаза серые, а у вас карие?», «Почему я не похож ни на одного из вас?» — и каждый раз родители отшучивались или объясняли генетикой. А тут... Тут чёрным по белому написано, что он приёмный.
— Господи... — шепнул он, пытаясь осознать весь масштаб обмана. — Как же так?
В голове пронеслись сотни моментов: как мама водила его за руку в первый класс, как папа учил кататься на велосипеде, выпускные, дни рождения, семейные праздники. И все эти годы они скрывали правду.
— Паша? Ты нашёл фотографии? — Марина вошла в комнату и замерла, увидев мужа. — Что с тобой?
Павел молча протянул бумагу. Марина взяла её, и по её лицу он понял, что она всё поняла.
— О Боже... — только и смогла выдавить она, опускаясь рядом с ним на кровать. — Как же так... как долго они...
— Всю жизнь, — хрипло ответил Павел. — Всю жизнь они мне врали. Я спрашивал! Я столько раз спрашивал в подростковом возрасте, почему я так не похож на них! А они... — его голос сорвался. — Они смотрели мне в глаза и лгали.
Марина обняла его за плечи. Она знала, как важна для Павла честность. Это был один из его основных принципов — никогда не врать, даже если правда больно ранит.
— Паша, я уверена у них были свои причины не говорить тебе правду, — осторожно сказала она.
— Какие причины могут быть для тридцати лет лжи? — Павел встал, сжав кулаки. — Я имел право знать! Право знать, кто я, откуда я!
Он начал шагать по комнате, как загнанный зверь.
— Знаешь, сколько раз я думал о том, что не похож на них? Не только внешне. И характер другой, и интересы. Помнишь, я тебе говорил, что чувствую себя не комфортно на семейных праздниках? Теперь понимаю почему!
Марина молчала, дав ему время выпустить пар. В таком состоянии ему было важно высказаться полностью.
— Я не готов видеть их сейчас, — Павел опустился на кровать. — Что я им скажу? Как мне смотреть в глаза людям, которые столько лет держали меня в неведении?
— Паш, подумай хорошо, — Марина взяла его руку в свои. — Возможно, они просто хотели защитить тебя. Ты же знаешь, какие они. И как они тебя любят.
— Любят? — Павел выдернул руку. — Если бы любили по-настоящему, они бы не лгали.
Они сидели в тишине. За окном уже совсем стемнело, и включились уличные фонари. Вдали слышался шум машин, где-то собака лаяла — обычная субботняя вечерняя суета.
Павел поднял глаза на Марину:
— Я был уверен, что знаю свою семью. Думал, что между нами нет тайн. А оказывается, вся моя жизнь — это одна большая тайна.
Он снова взял документ, перечитывая его. Адрес роддома, печати, подписи.
— Ты хочешь найти их? — спросила осторожно Марина. — Биологических родителей?
— Не знаю, — Павел потёр виски. — Сейчас я не могу думать ни о чём. У меня просто... пустота в голове.
Они собрали вещи и поехали домой молча. По дороге телефон Павла несколько раз зазвонил — звонила мама, но он не отвечал. Что ему было сказать? «Привет, мам, я нашёл справку о том, что я приёмный. Спасибо за тридцать лет вранья»?
Дома Марина приготовила ужин, но Павел почти не притронулся к еде. Он сидел, уставившись в одну точку, периодически доставая телефон и снова убирая.
— Позвонишь им? — спросила Марина, убирая со стола.
— Не сегодня, — ответил он. — Мне нужно время подумать. Переварить это всё.
Ночью Павел не спал. Он лежал, уставившись в потолок, и воспроизводил в памяти сотни моментов из детства. Папа показывал, как держать молоток, чтобы не отбить палец. Мама укутывала в одеяло, когда он болел гриппом. Грибные походы, когда он еле-еле поспевал за ними по лесу. И с каждым воспоминанием росло и чувство предательства.
— Как же я ничего не понял? — шептал он в темноту. — Было же какое-то странное чувство… Чувство, будто я был не совсем на своём месте...
Воскресным утром телефон снова зазвонил. На дисплее высветилось: Мама. Павел смотрел на экран, и его сердце колотилось так быстро, что он почувствовал, как пульс ударяет в висках. В конце концов, он отклонил вызов.
— Они уже дома, — сказала Марина, выходя из душа. — Наверное, волнуются, что ты не отвечаешь.
— Пусть волнуются, — холодно ответил Павел. — Теперь пусть они почувствуют, каково это — быть в неведении.
Но внутри него уже тогда началась борьба. Часть его хотела позвонить, услышать объяснения, возможно, даже простить. Но гордость и обида не позволяли ему признать это даже самому себе.