«Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать».
На краю мира, где рельсы теряются в тумане, стоял Город Перепутий. Его улицы были вымощены стихами, а вокзалы напоминали страницы, испещрённые метафорами. Здесь жил Поэт, чьё сердце билось в ритме ямба, а лёгкие дышали сигаретным дымом — медленным ядом, превращавшим дни в пепел . Он знал, что смерть — не конец, а «форма вокзальной площади, со статуей и т. п.» , где прошлое и будущее сталкиваются, как поезда.
Однажды к Поэту явилась Смерть — не с косой, а с блокнотом. Её голос звучал как шелест страниц:
— Ты звал меня в стихах. Почему?
— Потому что боль — это жизнь, а отсутствие её — небытие. Ты — единственная, кто не лжёт, — ответил он, затягиваясь сигаретой.
— Но ты сам приближаешь нашу встречу, — усмехнулась Тень.
— «Человек взял в руки сигарету и стал поэтом» . Разве можно иначе?
Смерть молча протянула ему зеркало. В нём Поэт увидел отражение — не своё, а города, где «вязы шуршат за окном, поддакивая ландшафту».
Они шли через мост, чьи камни были сложены из слов. Под ногами звенели строфы:
— Помнишь, как ты писал: «Покуда я был с тобою, я не боялся смерти»? — спросила Смерть.
— Да. Любовь — это щит от тебя. Но щит раскалывается, когда уходит Муза— А язык? Ты же говорил, что поэт — «средство существования языка».
— Язык переживёт нас. Он — единственный светофор на этом перекрёстке.
Ветер принёс запах океана. Поэт вспомнил строки: «В случае Пушкина неразличение жизни и литературы привело к трагическому концу...» .
На берегу, где волны лизали песок, как чернила бумагу, Поэт признался:
— Я всегда боялся стать прахом. Но теперь понимаю: «Век скоро кончится, но раньше кончусь я» .
— И что же останется?
— Стихи. Они — «колоссальный ускоритель сознания». Даже если их прочтут в Австралии, где «тропой валлаби» бредут потерянные души . Смерть коснулась его руки, и Поэт почувствовал, как строки оживают:
— «Известие о смерти — грустный факт. Но это далеко, за океаном».
На рассвете Поэт вернулся в свой город. Его комната была полна теней — друзей, возлюбленных, тех, кого забрало время. Он сел за стол, взял перо и написал:
— «Что сказать мне о жизни? Что казалась длинной. Только с горем я чувствую солидарность».
Смерть, стоя в дверях, улыбнулась:
— Ты победил. Теперь твои стихи — мост между нами.
В этой сказке, как и в поэзии Бродского, смерть — не финал, а часть диалога с вечностью. Здесь переплетаются боль и благодарность, страх и принятие. «Сигарета — мой Дантес» , — шепчут строки, напоминая, что даже в дыму есть искра бессмертия.
P.S. «Каждый остаётся на свете всё тем же человеком, который привык, поездами себя побеждая». Всем курильщикам посвящается ).
