В 1904 году, когда Россия ещё дышала иллюзиями империи, в простой крестьянской семье в селе Константиново родился мальчик — Сергей Александрович Есенин. Семья была не беднейшая, но и не зажиточная. Отец — работник мясной лавки в Москве, мать — домохозяйка. Родители быстро разошлись, и мальчик остался в деревне на воспитании у бабушки, грамотной и набожной, как старообрядческая икона.
Ранняя деревенская жизнь — не идиллия, а нечто глубже: там пахнет и жизнью, и смертью, и берёзами, и перегноем. Этот мир Есенин впитывает как родной язык. Уже в 9 лет он читает Библию и «Песнь о вещем Олеге», сочиняет рифмы и мечтает о мире, где слова будут сильнее ударов.
В 1912 году он переезжает в Москву и поступает в учительскую школу. Здесь он впитывает всё: классику, народную поэзию, пение, риторику. Печатает первые стихи в детских журналах — нежные, деревенские, будто шёпот из-под полы:
«Там, где капустные грядки,
Бабушка сена несла...»
Молодой, золотокудрый, с яркими глазами — в 1915 он приезжает в Петербург и оказывается сразу в гуще символистов. С ним здоровается Блок. Город встречает его то настороженно, то восторженно. Никто не ожидал, что мальчик с юга Рязанской губернии будет говорить о Родине так, будто она — женщина, мать и икона одновременно.
Тогда появляется и одно из первых сильных стихотворений:
«Гой ты, Русь, моя родная,
Хаты — в ризах образа...
Не видать конца и края —
Только синь сосёт глаза…»
Он становится популярным почти мгновенно. Его зовут на вечера, публикуют. Но слава приносит не радость, а раннюю усталость. Он начинает пить — ещё не потому, что болит, а потому что уже подозревает: будет болеть.
В 1917 году революция. Есенин поначалу её приветствует. Ему кажется, что это — новая Русь, та, о которой он писал. Он идёт в Пролеткульт, пишет «Иноку России» — и постепенно теряет иллюзии. Новая власть оказывается громкой, грубой, беспощадной к тонкости.
«Я последний поэт деревни…» — напишет он позже. И в этой фразе будет не поза, а приговор.
После революции Есенин будто разрывается надвое. В нём живут два поэта: один — лирический, нежный, тоскующий по колокольному звону и хлебной корке, второй — яростный, пьяный, обречённый на скандал и драку. Россия вокруг меняется стремительно, и он пытается найти своё место в этом мире лозунгов, агиток и гула станков. Но всё чаще он чувствует: не вписывается.
В 1918 году он вступает в литературную группу «Имажинисты», вместе с Мариенгофом и Шершеневичем. Это был бунт против устаревшего языка, попытка говорить «словами как краской». Он пишет дерзко, вызывающе, но в основе — та же боль. Только теперь вместо акаций — кабаки, вместо берёз — женские лица и вечерние улицы.
«Я московский озорной гуляка,
По всему Тверскому околотку
В переулках каждую собаку
Знаю в морду, и в лицо, и в глотку…»
С этим образом — хулигана с золотым пером — он входит в новую эпоху. Его начинают узнавать не только по стихам, но по скандалам. Он может разбить бутылку об стол, схватиться с полицейским, а наутро — читать о себе в газетах.
Но в нём всё ещё живёт мальчик из Константинова. И каждая его любовь — это отчаянная попытка спастись. Айседора Дункан, его самая громкая и странная история, открывает ему Европу — но не спасает от тоски. Он чувствует себя эмигрантом, даже когда в родной стране. Потому что уходит не только Россия — уходит поэзия, как он её знал.
В 1923 году он пишет одно из самых светлых и обречённых стихотворений:
«Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдёт, как с белых яблонь дым…»
К 1925 году Есенин будто выдохся. Всё, что могло быть сказано — сказано. Всё, что можно было испытать — прожито. Он приезжает в Ленинград, в отель «Англетер», с чемоданом, полной тетрадью новых строк и опустошённым лицом. Ему 30 лет. В номере — тишина и холод.
За спиной — десятки стихов, женщин, судебных дел, десятки ночей, проведённых в шуме, и ещё больше — в одиночестве. Последняя любовь — Софья Толстая, внучка Льва Николаевича. Она пыталась его спасти: вытащить из запоев, уговорить лечиться, дать смысл. Он позволил — на время. Потом снова ушёл.
«До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.»
Он написал это стихотворение кровью — буквально: не было чернил. Это последнее, что он оставил. Наутро его нашли повешенным на трубе в ванной. Официально — самоубийство. Но до сих пор идут споры: не слишком ли много было странностей? Почему исчез дневник? Почему у Есенина были ссадины, которых не объясняла смерть?
Впрочем, важно другое. Он ушёл, как и жил — внезапно, поэтично, с драмой. И оставил Россию с пустотой, которую никто больше не смог заполнить.
Он сам стал образом, метафорой, строкой.
«Если крикнет рать святая:
"Кинь ты Русь, живи в раю!"
Я скажу: "Не надо рая,
Дайте родину мою".
Он стал голосом деревни, которую уже сжигали трактора. Голосом тоски по небу, в котором нет бога. Голосом любви, которую никто не удержал.
Он умер молодым, но его строки остались — в голосах актёров, в памяти старушек, в сонетах, в песнях, в школе, в дыме деревенских печей. Он остался — навсегда.
После смерти Есенина начался второй акт его жизни — посмертный. Тело выносили из «Англетера» в сугробах, под взглядами людей, которые не верили: он мог уйти сам. Газеты публиковали некрологи, партийные чиновники — отчёты. Но народ, те самые, чьи лица он вписывал в свои рифмы, плакали. Его хоронили как святого — без нимба, но с молитвой. На Ваганьковском кладбище, где ныне к его могиле несут стихи, цветы и тишину.
Власть пыталась его осмыслить, затем — присвоить. Сначала запрещали, потом печатали с вымарыванием, потом делали иконой. Но он всегда был вне формата. Ни «советский поэт», ни «поэт-страдалец» — он был живой. И в этом — страшная и правдивая сила.
Прошло почти столетие, но его стихи читают. Их помнят наизусть. Их цитируют в кино и на свадьбах. В его интонации — голос России, который больше не звучит ни в чьих устах. Он писал о простом, но за простым всегда была бездна. Именно потому, что его рифмы — это не музыка, а исповедь.
«Ты жива ещё, моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет!» — и в этих строках всё: нежность, страх, тоска по дому, которого нет.
Сергей Есенин остался последним поэтом, чьи слова были нужны не только культуре, но — душе.
Он предчувствовал свой конец. Писал: «Слишком раннюю сечку я выбрал себе, сам». И будто знал: так живут только те, кто не может иначе.
Финал. Но не точка — запятая. Потому что строки Есенина всё ещё звучат, когда над полем встаёт туман, когда поезд уносит в никуда, когда душа просит слова, которое будет правдой.