Я давно уже не ездила на дачу. После смерти мамы как-то не складывалось: то работа, то здоровье пошаливало, то зима, когда туда и на машине не проехать, не то что на автобусе. А тут — начало мая, тепло, светло, в городе пыль, суета. Захотелось тишины. Я собрала рюкзак, купила билет на электричку и даже никому не сказала. Хотелось просто приехать, вдохнуть запах сирени и старого дерева, сесть на крыльцо и помолчать. Хоть на денёк.
Путь был привычный — до станции, потом пешком через лесополосу. По дороге я срезала ветку черёмухи, от запаха у меня всегда сжимается горло — это мамино. Мы с ней весной всегда черёмуху домой приносили, ставили в банку, а она осыпалась на скатерть белым снегом. Думала об этом, когда вышла к нашему дачному участку.
Калитка была приоткрыта. Я сначала не придала этому значения — мало ли, могла сама не захлопнуть в прошлый раз, осенью. Подошла ближе. На крыльце стояли чьи-то кроссовки. Мужские. А рядом — розовые тапочки.
Я замерла. Может, соседи? Но тогда почему их обувь у нас? Осторожно зашла во двор, стараясь не скрипеть калиткой. Всё вокруг выглядело... не так. На верёвке сушилось бельё. На старом столике под окном лежала кружка, рядом — недоеденное яблоко.
Я обошла дом. Окно на кухне открыто. Сквозь занавеску видно: кто-то варит суп. И даже не просто варит — на плите стоит кастрюля, шкварчит, пахнет луком. И кто-то внутри. Женщина. Молодая. В халате, с пучком на голове. Она напевала себе под нос. Спокойно, уверенно, по-хозяйски. Моей ложкой перемешивала. Моей.
Я не стучала. Просто открыла дверь.
— Добрый день, — сказала я.
Она вздрогнула, обернулась, и лицо у неё вытянулось. Красивая, лет тридцати, может, меньше. Глаза огромные, синие. И растерянность в них — почти детская.
— А... вы кто?
— Это я вас должна спросить. Кто вы и что делаете в моём доме?
Она сглотнула.
— Это... это дом моего мужа.
Я чуть не засмеялась. Абсурд какой-то.
— Вашего мужа? Простите, но это дача моей матери. Она её получила ещё в восемьдесят третьем. С тех пор никто, кроме нашей семьи, сюда не имел никакого отношения. Вы ошиблись.
— Нет... — она покачала головой. — Мы его купили. Полгода назад. По объявлению. Всё официально. Договор, нотариус... Мы его купили, понимаете?
Я стояла и ничего не понимала. Какая продажа? Я ничего не продавала. Мама умерла, наследство оформлено на меня. Домик старенький, участок маленький, кому он нужен?
— Покажите документы, — строго сказала я.
Она ушла в комнату, через минуту вернулась с бумагами. Всё на чужое имя. Покупатель — некая Соколова. Продавец — мужчина. Не я. Не мама. Кто-то с общей фамилией, но имя мне незнакомо.
Я перелистывала бумаги, сердце бухало в ушах. Потом обратила внимание на подпись продавца. И вдруг стало холодно. Это был мой двоюродный брат. Сын дядиной жены от первого брака. Мы почти не общались. Он когда-то был прописан у бабушки, и, видимо, каким-то образом использовал этот факт. Может, подделал документы, может, нашёл лазейку. Я не знала. Но факт был — дача теперь записана на чужих людей.
Я опустилась на стул. Руки дрожали.
— Послушайте, — тихо сказала я. — Этот дом нельзя было продавать. Он — часть наследства. У меня все бумаги. Он мой.
Женщина молчала. Потом тихо ответила:
— Мы не знали. Мы действительно думали, что всё честно. Нас никто не предупреждал. Мы дали задаток, потом оформили. Даже деньги на ремонт взяли в кредит...
Я почувствовала жалость. Но тут в дверь вошёл он. Муж. Рослый, в спортивной куртке. Увидел меня, нахмурился.
— Кто это?
— Это... хозяйка, — шепнула жена.
Он быстро подошёл ко мне.
— Слушайте, женщина, вы кто такая вообще? Почему вы в нашем доме?
— В вашем? — я встала. — Это мой дом. И если вы не хотите, чтобы всё закончилось плохо, предлагаю спокойно разобраться.
Он фыркнул.
— Разобраться? Вы опоздали. Мы тут уже полгода живём. У нас документы. Хотите судиться — судитесь. Только не забудьте, что в суде надо доказательства иметь, а не воспоминания про маму.
Он говорил спокойно, но в голосе была угроза. Я чувствовала, что он готов перейти к крику. Или хуже.
— Я вызову полицию, — сказала я. — Прямо сейчас.
— Вызывайте, — пожал плечами он. — Мы ни при чём.
Я достала телефон. Он не поверил, что я это сделаю. А я вызвала. Пришлось ждать минут сорок, но они приехали. Двое. Молодой парень и женщина, как это часто бывает.
Я всё объяснила, показала документы, копии свидетельства о праве на наследство. Он начал возмущаться, тыкать своими бумагами. Но полицейская внимательно посмотрела на оба комплекта и сказала:
— Здесь нужно разбираться в суде. Но пока разбирательство не окончено, советуем временно освободить помещение. В случае чего, имущество будет описано, и всё решится в ходе дела.
Он зашипел, как змея. Жена молчала. Потом, когда он ушёл в комнату, она подошла ко мне.
— Я не знала. Правда. Простите. Я... мы думали, это будет наш дом. Мы так хотели.
Я кивнула. Не знала, что сказать. Через час они уехали. Забрали сумки, пару пакетов, обещали всё остальное потом. Я осталась одна. Села на старую табуретку, посмотрела на обшарпанные стены, на трещины в потолке, на знакомую с детства занавеску в цветочек.
Слёзы сами пошли. За маму, за дом, за детство, за эту незнакомую женщину, которую я застала, как чужую хозяйку своей памяти.
Теперь я снова езжу на дачу. Каждый выходной. Подала в суд, адвокат сказал, шансы хорошие. Но дело даже не в том. Просто я вернулась. Дом ждал.