Друг и напарник Артемия Мошкина татарин Газинур вбежал в мастерскую с криком:
- Тёма, пошли скорее, там Иса всех судить пришёл!
Артём вздрогнул, почему-то смущённо улыбнулся и не решался поверить. У него не было сомнений, что Газинур сказал именно о Спасителе, и, хотя в нынешнем мире всё напоминало о том, что идут последние времена, но, казалось, что война, которую остановит Голос с неба, ещё тлела и, по большому счёту не разгорелась, да и Антихрист ещё…
- Эээ! Я тебе точно говорю! – у Газинура, когда он волновался, появлялся этот красивый татарский акцент, которого в обычном общении не было вовсе. По-русски он говорил даже лучше многих русских.
И тут в окна иконописной мастерской ударил ярко-белый свет, точнее, не ударил, а просто разлился, заполняя собой вся и всё, не оставляя даже миллиметра для темноты и тени. Тут уж ничего не оставалось, как попросить прощения у недописанного образа Иоанна Богослова, отложить кисти, и выйти на улицу. Газинуру, который работал с деревом – рамки и прочее, было проще, ему вдохновение ловить не надо, хотя и он терпеливо выслушивал молитвы перед началом дела.
Христос вплывал в город на светлом облаке. Артемий не раз рисовал такой сюжет, только без города. Позади Спасителя величественно стояли Архангелы и святые, которых сложно было узнать, потому что сияние, исходящее от Иисуса, оттеняло всех.
Толпы людей выбежали на улицы из подъездов домов, магазинов, офисов, вышли из остановленных машин и автобусов, они были встревожены и обескуражены, но только некоторые вставали на колени и осеняли себя крестным знамением. А вот дети радовались и даже подпрыгивали, словно хотели достать рукой до сияющего облака. И Спаситель с лёгкой улыбкой склонялся к ним, а некоторых даже поднимал к Себе на облако, и усаживал как на борт корабля.
- Иса алга! Иса акбар! – отчего-то шептал Газинур.
- … один возьмется, а другой оставится… - вспомнил строчку Евангелия от Луки Артемий.
- Тебя-то возьмут, ты же христианин, - шептал ему в ухо Газинур, - иди вперёд, чего ты всегда стесняешься?! Давай, Тёма! Иса добрый и ты добрый… Давай!
И тут Спаситель словно услышал слова Газинура и обратил свой взор прямо на них, отчего Артемию захотелось провалиться сквозь асфальт, и, если бы не Великая Любовь, которая наполняла взгляд Христа, он бы точно провалился.
- Последние станут первыми, а первые последними, это даже я помню, - горячо шептал Газинур. – Смотри, он зовёт тебя, иди…
- Пойдём вместе, - позвал, не поднимая глаз, Артемий. – Я один стесняюсь… - Как же нелепо прозвучало последнее слово, но оно утонуло в трезвоне церковных колоколов, отчего Артемий Мошкин вздрогнул…
Артемий Мошкин вздрогнул и проснулся. Старый советский будильник трезвонил как новый.
Мошкин сел на кровати, задумчиво улыбаясь, пытаясь удержать в себе величественное видение своего сна, протянутую к нему руку Христа и его всеобъемлющий, всепобеждающий, пронзительный взгляд. Он даже боялся подумать о значении такого сна, настолько считал себя недостойным. Но видение запечатлел в памяти до мельчайших деталей, даже людей вокруг себя в нём, помимо Газинура. Разглядел взволнованных женщин с покупками, начальника, вышедшего из машины с несколько недовольным видом от того, что пришлось прекратить движение по его важным делам, уверенных в себе брутальных мужчин, озадаченного полицейского, девиц, выбежавших из кафе с объективами смартфонов наготове, маленькую старушку, упавшую на колени у своего подъезда, мальчишек, радостно подпрыгивающих вверх, и даже чуть красноватый глаз белого голубя над городом…
И протянутую над ними руку Спасителя… Ему и Газинуру, стоявшим где-то на самом дальнем плане.
- Ну, я же хочу спастись, значит, и мне, - тихо убедил себя сам Артемий, потому как всегда и везде был последним – в школе, в спорте, в художественном училище, в распределении женского внимания, и даже в очереди хоть куда и хоть зачем, даже если приходил туда первым… Он даже к храму подходил со стеснением, как самый недостойный, а на службах стоял чуть ли не в притворе, где должны стоять оглашенные. Он даже написанные им иконы приносил в подарок в больницы и хосписы, стесняясь, и милостыню подавал так, как будто всем на свете был должен. И если в автобус на остановке была очередь, Мошкин точно в него не попадал, потому что уступал даже своё место в очереди. У него на лице было написано, что над ним можно посмеяться, подтолкнуть, подтрунивать, пошпунять, погонять… какие там ещё слова есть? Даже - в иконописной мастерской, где вроде бы глубоко верующие люди относились к нему с иронией, хотя очевидного зла и не причиняли. Да и то, может, потому что столяр Газинур мог не только за это упрекнуть, но и заступиться. Так уж вышло, что учившийся с ним на прикладном курсе резьбы по дереву Газинур взял на себя опеку над тихим Тёмой. Он же и привёл его устраиваться на работу, а по случаю остался и сам.
Артемий побежал в ванную комнату, оттуда на кухню, где «швыркнул» чаю с долькой засохшего лимона и бутербродом, и побежал на остановку, где его, заметно нервничая, ждал Газинур Тухватуллин.
- Опоздаем оба, а влетит тебе, - напомнил он.
- А я тебя во сне видел, - радостно сообщил Артемий.
- И чего я там делал? – изогнул вопросом тонкие чёрные брови его друг.
- Иисуса встречал…
- Ну ты даёшь, - покачал головой Газинур, предусмотрительно заталкивая Артёма в маршрутку вперёд себя.
- Он протянул нам руку, - шептал Артемий.
- Мне-то за что? – усомнился насчёт себя Газинур.
- Потому что у тебя большое сердце, - просто объяснил Мошкин.
- Ну и сны тебе снятся, брат, - снова покачал головой Тухватуллин.
- Редко… я ведь и Иоанна Богослова на Патмосе во сне увидел. Он на берегу у той пещеры стоит, а ветер седые волосы развевает. Скорее всего, он уже получил Откровение. Вот Прохора не увидел…
- Прохор – это кто? – спросил Газинур.
- Ученик его…
- А… У тебя хороший образ получился. Что теперь рисовать будешь?
- Писать, - поправил Артемий. – Что скажут, то и буду.
А сказал директор мастерской уже на входе.
- Так, Мошкин, там пришёл заказчик. Необычный. Потому соберись. Ничему не удивляйся. Дело в любом случае благое. Никто за этот заказ не хочет браться, потому решили доверить тебе, - неизвестно, чего больше было в голосе Андрея Петровича – иронии или безысходности, но Артемий принимал всё как должное.
Заказчиком оказался грузный мужчина в коричневой кожаной куртке и джинсах. Когда он протянул руку, чтобы поздороваться, Артемий разглядел, что вся кисть его в каких-то татуировках, вероятно имеющих особое значение в местах не столь отдалённых.
- Здравствуй, брат, - сказал он настолько дружелюбно, насколько мог, отчего Артемию захотелось сделать для него всё, что он попросит.
- Здравствуйте, - ответил молодой художник.
- О! А татарин тоже у вас работает? Крещёный? – посмотрел за плечо Мошкина заказчик.
- Это Газинур, - представил Артемий.
- Мы тут все Всевышнему работаем, - гордо ответил его друг.
- А, ну тогда ладно. У меня вот необычное дело… Пошли-ка, ребята, вон в то кафе, я вам расскажу, что нужно. Кофе и чучики с меня. И это, меня Лука Иванович звать…
- Лука, как Апостола, - вспомнил Газинур.
- Хм… - не совсем по-доброму улыбнулся Лука Иванович. – Апостола… только с другой стороны…
И потом в течение часа Лука Иванович рассказал то, что посчитал нужным, из своей жизни. С того момента, как попал в тюрьму по малолетке ещё в Советском Союзе, до того, как после пятидесяти вдруг потерял веру во всё в этой жизни, но обрёл веру в Бога.
- Батюшка к нам настоящий приходил, понимаешь? Настоящий! – объяснял он.
- Понимаю, - кивал заворожённый страшным по своей сути и светлым по своему окончанию рассказом Артемий.
- В общем, ездил я тут решать вопросы к малолеткам, и вдруг увидел, что у них в глазах пустота. Злая пустота. Как у меня была. Весь мир против них. И они думают, что они первые, хотя они последние… И вот чего я хочу, Тёма… - Лука Иванович собирался с мыслями, духом, словами, - как бы тебе это пояснить, начальники твои не поняли… Или побоялись понять. В общем, я хочу картину, или икону, чтобы Спаситель смотрел них так, чтобы они поняли, что Он смотрит именно на них, на последних. Чтобы это было сразу ясно.
- Так Он разбойника вперёд Себя в рай пропустил! – блеснул умом Газинур, но Лука Иванович от этого только наморщил лоб.
- Я Евангелие в пятьдесят лет прочитал, а они и уголовный кодекс читать не хотят, - с досадой пояснил он. – Картина нужна… Можешь такую нарисовать?
- Написать, - тихо поправил Артемий, который в это время загадочно улыбался также, как улыбался утром, сидя на кровати. – Могу…
Тут даже Газинур испугался.
- Точно можешь, брат? – тихо спросил он, понимая, что Луку Ивановича лучше не разочаровывать.
- Могу, - повторил Артемий. – Я видел этот взгляд Христа… И руку…
- Ну ты даёшь… - только-то и продолжил свой испуг Газинур.
- Я заплачу столько, сколько скажешь, - прищурился, сверля Артемия взглядом, Лука Иванович, и тот впервые в жизни не отвёл глаз, потому что между ними был взгляд Спасителя, который он видел во сне.
- Я не за деньги, - сказал Артемий.
- Да знаю я вас, блаженных, я уж понял, что мне шансонетку сватают, - только мне по рыхлому не надо, надо, мне - чтобы в душу, понимаешь?
- Понимаю, - тихо ответил художник, но ответил так, что сам Лука Иванович отвёл глаза.
- Ладно, не держи зла… У тебя точно в глазах что-то есть… Сам понимаешь, от нашего брата шарахаются…
- От него тоже шарахаются, - вставил Газинур.
- Денег я всё равно дам. Труд должен быть оплачен. И эти деньги честные, - не услышал его Лука Иванович, вынимая из внутреннего кармана куртки конверт. – Это задаток.
- Это к Андрею Петровичу…- предупредил Артемий.
- Лады, - сунул конверт обратно Лука Иванович и протянул художнику свою огромную руку с татуированными перстнями, похожими на рёбра кастета. – По рукам?
- С Богом, - согласился Артемий, и его рука утонула в ладони Луки Ивановича.
Андрей Петрович, когда получил пухлый конверт и заглянул в него, молча кивнул Луке Ивановичу, а Артемию дал столько времени на выполнение заказа, сколько понадобится.
- Только на всех основных службах быть, Мошкин! – строго предупредил он, поддерживая статус начальника и правильного христианина.
- Конечно, буду, - склонил голову Артемий.
- Ты фамилию поменять не пробовал? – иронично улыбнулся вдруг Лука Иванович. – Может, даже погоняло… - он сбился, поморщился, - как там у вас?.. Псевдоним какой взял бы…
- Я думал об этом, хотел поменять одну букву – «о» на «ы», чтобы стать Мышкиным, как герой в романе Достоевского. Я, наверное, на него похож. Но мама сказала, что Бог меня знает под моей фамилией.
- У него отец хоть и Мошкин, а военный лётчик и на Ту-95 летал, - весомо добавил Газинур.
- Справедливо, - определил Лука Иванович.
Когда Артемий и Газинур вернулись в мастерскую, последний спросил:
- Почему ты так уверен, что у тебя получится? Думаешь, у тебя вещий сон был?..
- Про сон не думаю, хотя он удивительный, - мечтательно посмотрел в окно Мошкин, - а получится потому, что я знаю, как Христос хочет, чтобы все спаслись. И я хочу…
- Зато они не хотят, - хмуро пробурчал Газинур, но потом вдруг просветлел и неожиданно сам себя спросил: - Может, мне тоже покреститься? Может, зарплату повысят… - глупо хохотнул, и продолжил: - Так у вас имени такого нет мощного, как у меня.
- Почему нет? Георгий… Победоносец. Оно хоть и переводится с греческого как земледелец, но более небесного имени и не придумать.
- Георгий, - задумчиво повторил напарник. – А что – красиво… Газинур-Георгий… Георгий-Газинур… Надо подумать… А то я не в мечеть, ни в храм православный… Надо определяться, - прагматично закончил он.
- Ты к отцу Николаю сходи, поговори, он тебе лучше, чем кто-либо разъяснит, - посоветовал Артемий. – Сходи…
- Да ты уж сто раз говорил… Схожу. За спрос в нос не бьют, - решил Газинур.
- Ты мне хороший большой подрамник сделаешь? – спросил Мошкин.
- Каанешна! И ещё багет толковый замастрячим! – улыбнулся напарник и тут же взялся за дело.
Через полтора месяца, увидев парящего на облаке Христа над современным городом, Газинур замер.
- Мне кажется, я это видел, - почему-то шёпотом сказал он. – Смотри, а это у тебя кавказец у джипа?
- Ага…
- Ой, а вон девчонка смешная из окна выглядывает! А Иса какой красивый. Как у тебя так получилось, что он и строгий, и добрый одновременно?
- Не знаю, - честно ответил Артемий. – Если бы знал, не получилось бы.
- Но… - снова перешёл на шёпот Газинур, — это, вроде как, не по вашим канонам.
- Так и заказывали не по канонам… - пожал плечами Мошкин.
- Слушай, я с какой стороны не встану, Он на меня смотрит, - наконец-то заметил Газинур. – О, а это кто?! – увидел он в нижнем углу самого себя и самого Мошкина позади всех удивлённых и озадаченных горожан. Ну ты даёшь! И меня увековечил.
- Это не я, это Спаситель всех, кто захочет спастись, увековечил, - напомнил Артемий.
- А там, за спиной у Христа – в тюремной робе и в очках круглых… Кто это? – прищурился напарник.
- Это святитель Лука Крымский… Десять лет в лагерях. Он врач… Лауреат Сталинской премии…
- То есть и сидел, и лауреат? – подивился Газинур.
- Ага…
И тут Газинур разглядел в другом нижнем углу группу мальчишек в таких же робах, как у Архиепископа Луки. Они смотрели на облако и Спасителя с молчаливым вопросом. А за спинами у них последним стоял Лука Иванович.
- Офи… - «геть» Газинур даже не договорил, потому что когда он перешёл на эту сторону картины, то понял, что Спаситель снова смотрит, но не на него, а на этих ребят. – Вот оно что… - только-то и смог оценить он.
- Неожиданное решение, - признал за их спинами Андрей Петрович, который появился и сам неожиданно, а потом к картине подошёл Лука Иванович и стоял молча несколько долгих минут, не отводя глаз.
И всё это время художники и столяр молчали, ожидая его реакции. Наконец, и он отошёл в тот угол, где только что стоял удивлённый Газинур.
- То, что надо, - глухо оценил он, проглотив сухой комок чувств так, что подпрыгнул кадык. – Главное, чтобы хозяин разрешил, и отец Виктор Мурзин одобрил…
- Мурзин? Татарин что ли?.. – всколыхнулся Газинур.
- Что ли… - посмотрел на него как на человека из потустороннего мира Лука Иванович, - упакуйте мне, чтобы не повредить никак…
Газинур тут же рванулся к своему верстаку, а Лука Иванович достал из кармана ещё один конверт и протянул его Артемию.
- Возьми, это от души, не возьмёшь – не меня, самого Бога обидишь, - весомо сопроводил он.
Мошкин смутился, но возражать не стал. Взял конверт и положил на свой стол под ревностным взглядом Андрея Петровича.
- Если надо будет иконы или ещё что, мы всегда, - тихо напомнил тот.
- Ага… - деловито буркнул заказчик, продолжая смотреть на удивительную работу Мошкина.
- О, опять не по канону нарисовал, — это в мастерскую вошла пожилая уборщица баба Клава. – Тёма-потёма, - с порога и со знающим видом осудила она.
- Это не икона, - пояснил ей Андрей Петрович. – Это…
- Картина маслом! – недовольно глянул на неё Лука Иванович и старушка притихла.
- Ну, так-то красиво… - подстроилась всезнающая прихожанка под общее мнение, но всё же подпустила критики: - Ангелов-то не шибко разглядеть, то ли Херувимы, то ли Серафимы… И девка вон в короткой юбке…
Но ей никто уже не ответил.
Газинур бережно положил картину в ящик, который сколотил за какие-то десять минут, и обернул непромокаемой бумагой.
- Вас, между прочим, зовут как Апостола, который первую икону нарисовал, - сообщил он во второй раз заказчику, вручая работу.
- Написал, - тихо поправил Артемий.
- Знаю, - ответил обоим Лука Иванович.
Когда Артемий и Газинур шли на остановку, Мошкин достал из нагрудного кармана куртки конверт и на глаз разделил пополам его содержимое, протянул одну половину другу.
- Мне-то за что столько? – смутился тот.
- Ты напарник и друг, - ответил Артемий.
И пока они перепирались у остановки, им не хватило места в маршрутке, и они остались там в сумеречном двояком одиночестве. Заметив это, Газинур сначала в сердцах махнул рукой, взял деньги, и, вдруг повеселев, оценил обстановку:
- Ну вот - мы и снова последние…
- Не привыкать, - согласился Артемий.
Ночью ему снова приснился сон. В этот раз он увидел идущего по городу юного седого старца – Ионна Богослова. За ним шли мальчишки в тюремных робах с картины Мошкина. «Ну правильно, - подумал Артемий, - Апостол ведь тоже, по сути, сидел на острове Патмос… Ну ссыльным был… Только он за Истину…» Из мастерской, мимо которой проходил Иоанн, выскочила баба Клава с полным ведром грязной воды, чтобы выплеснуть его на ближайший газон. Но, узрев такое шествие, не решилась, поставила ведро и чисто по-русски приложила ладонь к открытому рту. Вот-вот заплачет…
- Мошкин, а ты-то чего стоишь, чего не идёшь с ними? – увидела она Артемия.
- Иду-иду, - ответил художник и оглянулся по сторонам, искал Газинура.
И - то ли на недалёкой звоннице ударили колокола, то ли задрожал на тумбочке у кровати старый будильник…
И у последних, и у первых оставалось совсем немного времени. Впрочем, времени всегда не хватает на самое главное.
+ + +
А история не завершилась тем, что через три дня вернулся вдруг Лука Иванович и, переговорив о чём-то с Андреем Петровичем, пришёл в мастерскую. Там подошёл к столу Артемия, улыбнулся уже дописанному Иоанну Богослову, и сказал:
- Слушай, брат, там мои подопечные учиться хотят. Рисовать учиться хотят, у тебя… Начальник твой согласен. Я оплачу… Они же, кроме партаков, ну… татуировок, другого искусства и не знают… Не откажешь?..
И ещё до того, как Артемий ответил, Газинур негромко предложил из своего угла:
- А я по дереву могу. Недавно медведя вырезал, который к Сергию Радонежскому приходил. Добрый такой медведь получился…
- Годится, - оглянулся на него Лука Иванович.
- Годится, - улыбнулся Артемий. – Последние идут к последним, чтобы вместе идти, - вспомнил он недавний сон.
На звоннице ударили благовест.
- Служба, - напомнил всем в мастерской Газинур Тухватуллин.