РАССКАЗ Из серии "Романтические исторИИ".
Конец лета. Ночь. Холодрыга.
От Бии несет такой сыростью, будто река только что вылезла из душа и забыла вытереться.
Скала "Бык" булькает, плюется и ругается с водой – классический вечерний спор, кто круче.
Костерок наш пыхтит, как старый паровоз на подъеме: сырые дрова горят с видом "нам бы ваши проблемы".
Палатка? Да там такой холод, что даже представить страшно, как это влезать нагишом в заледеневший спальник.
Короче, сидим с Андреем у огня, жуем сосиски и травим байки – классика жанра.
Внезапно – шум мотора!
Из тьмы, как в плохом хорроре, выползают трое: два мужика и дама. Один из мужиков – длинный, как недописанное стихотворение, и, - о чудо! - американец! Оказалось, его товарищам по катамарану надоело это "тридцать три несчастья", и бедолагу выкинули на берег, как ненужный балласт. И теперь он дрожит, как осиновый лист на ветру, потому что спал в автобусе на голом железном полу (в сибирском августе!). Ну а что - русские так могут, а вот янки – только в условиях лабораторных испытаний.
Мы, как гостеприимные хозяева, накрыли его всем, что было: одеялами, куртками, старыми газетами (на всякий случай). Но Джона (так звали нашего нового друга) трясло так, будто внутри у него работала стиралка на отжиме.
Тут Андрей (топтавшийся у костра, кстати, босиком, как истинный русский экстремал) вдруг вспомнил, что у нас где-то завалялась бутылка "беленькой". Нашел, налил Джону полстакана – лечись, дружок! Но нет, американец уперся, как баран на мосту. Трясся, заикался, бормотал что-то невнятное.
Попытка перевода превратилась в квест:
– Сначала с русского на плохой испанский (его знала дама).
– Потом с испанского на английский (Джон кое-как понимал испанский).
– Потом обратно.
В общем, диалог шел так, будто все участники разговаривали через две форточки.
Но Андрей не сдался! Он уговорил Джона сделать глоток "белого бальзама". И тот, решив, что "халява – она и в России халява", хлебнул...
И - БАМ! – глаза на лоб, кашель, падение в стиле "искусство умирать". Мы видим, что амер кончается, а как его откачивать по-американски, никто из нас не знает. Спас его только соленый огурец, который пришлось буквально впихивать в рот, как последний аргумент в споре.
Спутники Джона запаниковали:
– Он умирает! Бежим за "Кока-Колой"! (Это, видимо, священный эликсир всех американцев.)
Пока они носились, Джон внезапно воскрес, схватил гитару (которая звучала, как кошка под дверью), брякнул по струнам, сам испугался, отшвырнул инструмент и затянул - обалдеть! - нашу русскую песню "Хаз-булат удалой", но на английском языке! (Гораздо позже с удивлением узнали, что наш "Хаз-булат" каким-то неведомым образом стал гимном Америки! Правда, с другими словами!).
Вернувшиеся с "Кокой-колой" начали нас отчитывать:
– Как вы могли напоить нашего дорогого гостя?!
Но Джон, уже без дрожи и икоты, орал что-то на своем языке, размахивал руками, как дирижер на краю ямы. Дама перевела:
– Он хочет воды. Чистой. Холодной.
Мы, недолго думая, зачерпнули ведро из Бии. Джон вылакал полведра, а потом спросил:
– Откуда вода?
Узнав, что она сырая и прямо из реки, он взвыл (так звучало в переводе: английский-испанский-русский):
– Отравили! Миллиарды русских микробов терзают мой бедный американский желудок!
( Poisoned! Billions of Russian germs are tormenting my poor American stomach!)
И помчался обратно в автобус – видимо, умирать в более комфортных условиях.
Утро. Я выползаю из палатки и слышу голос Андрея:
– Хаваю еду, Джон!
(Это приветствие, как вы поняли, истинный перевод приветствия "хау ду ю ду").
И что я вижу - перед ним стоит то самое "чудо": бледный, дрожащий, замотанный в тряпки, как мумия после вчерашнего. И вдруг... он протягивает стакан и выдает корявую, но проникновенную фразу:
– Вотка – карашо! Карашо – вотка!..
Мораль:
1. Водка – лучшее средство от холода, страха и межкультурных барьеров.
2. Если американец выжил после русской ночи – он уже наполовину русский.
3. Для американца сырая вода из реки страшнее, чем полстакана "беленькой".
4. Главное – не как ты говоришь, а что ты пьешь. 😉