Зачерпнув полную ложку, она небрежно начала проталкивать еду в рот своей старой матери. Мать не сопротивлялась, обречённо смотрела в сторону и как по команде открывала рот.
– На, запей, не хватало ещё, чтоб подавилась! Хотя, может, и лучше будет, сил уже нет тебя терпеть.
Ольге 38 лет, мать родила её в 40, «для себя», мужа никогда не было. Всю себя посвятила дочери, растила как принцессу, на себе экономила, а дочь баловала.
– Хватит с тебя, вытирайся и пошли, расчешу, сидишь как бомжиха, лохматая вся. Ну точно бомжиха! Опять весь халат в каше! Вещей на тебя не напасёшься. Чё смотришь, снимай!
В школе Оля была популярна, длинные волосы, красавица, мама покупала ей дорогую модную одежду, не всем удавалось такую достать, а Надежда могла, для единственной дочери ничего не жалела.
– Три года я уже с тобой мучаюсь, вот какой толк жить так, ты же ничего не понимаешь даже. – жаловалась Ольга, натягивая на мать чистую сорочку. – Сама считай, не живёшь и мне не даёшь. Если б не твоя деменция, сидела бы я сейчас, где-нибудь в дорогом ресторане и шампанское пила с богатым мужем.
Ухажёров у Оли было много, и богатые и попроще, ухаживали кто как мог, чтоб добиться внимания, но все они были отвергнуты. Ждала девушка того единственного, к 34 годам дождалась, даже жениться хотел, а потом мать заболела, с такой обузой невеста оказалась неугодна, так и осталась она со своей слабоумной старухой.
Ольга пила чай, когда в коридоре раздался грохот. На полу лежала мать и жалобно кряхтела.
– И куда ты попёрлась? Если под ноги смотреть не можешь, то хоть повыше поднимай! Все пороги своими калошами обиваешь!
Она подняла старушку и поволокла обратно на кровать. А та упорно рвалась в сторону туалета, как ребёнок, указывая пальцем и издавая бессвязные фразы.
– В подгузник ссы, не хватало мне ещё отмывать всё за тобой по сто раз на день. – рявкнула Оля, переводя дыхание от тяжести собственной матери.
Чувство тяжести её не покидало ни на секунду. Три года с деменцией Надежды Ивановны казались адом. Неуправляемый ребёнок в теле старухи сводил её с ума, заставляя всё чаще желать освобождения.
Она уже не любила мать, да и матери её не стало года, как 3 назад, а теперь она должна волочить за собой жалкое существование её лишённого разума тела.
К вечеру Надежде стало плохо, она стонала, то и дело, указывая на бок, по которому растёкся огромный синяк. Её забрала скорая.
Мать оставили в больнице, а Ольга вернулась в опустевший дом, в котором было тихо и спокойно. Женщина, давно мечтающая отдохнуть, никак не могла уснуть, подскакивая от каждого шороха. Она привыкла вставать по ночам и проверять свою старушку.
Уже под утро, когда дочь искала в забитом бумагами шкафу нужные заключения врачей, ей попалась старая, затёртая тетрадь.
Тетрадь, в которой Надежда Ивановна с нежностью писала о достижениях тогда ещё маленькой Оли.
Первые шаги, слова, успехи, каждая строчка была пропитана огромной любовью к единственной дочери.
От стыда внутри всё сжалось, на глаза навернулись слёзы.
«Почему я так с ней? Почему я такая жестокая?» — думала Ольга, лёжа в постели.
Спустя неделю мать выписали, она по-прежнему была беспомощна и не узнавала дочь.
Вечером, когда Ольга читала ей вслух, Надежда неожиданно, взяла дочь за руку и сказала «люблю».
Мать редко говорила связные фразы, её сознание было на уровне маленького ребёнка, но это сказать смогла.
– Мама, я тоже тебя люблю, — прошептала Оля, ошарашенная услышанным. – Прости меня за всё, что я делала. Я просто устала.
Теперь она поняла, что будет заботиться о матери сколько нужно, пока старушка нуждается в её любви и поддержке, даже если не может ответить тем же.
Да, это очень трудно, но дочь знала, что должна продолжать бороться за маму, как та когда-то боролась за неё.