Теплый ветер трепал рубаху Николая, пока он вскарабкивался на Соловья. Конь фыркнул, но стоял смирно — они знали друг друга с тех пор, как Коля впервые дополз до сарая на четвереньках.
— Ну давай, старик, — прошептал мальчик, вцепляясь в густую гриву.
Без седла, без уздечки, только ладони на теплой шее и босые ноги, сжимающие бока. Соловей вздрогнул, почувствовав знакомый вес, и медленно пошел вперед.
— Смотри-ка, — дед Василий приподнял голову от картошки, — опять на своем коне разъезжает.
Валентина, поправляя форменную фуражку перед вечерним рейсом, замерла у плетня. Ей всегда казалось, что в эти мгновения сын перестает быть угловатым подростком. Он становился частью чего-то большего — травы, ветра, этого огромного доброго существа под ним.
— Мам! — Николай развернул Соловья к дому. — Он сегодня как новенький!
Конь действительно бодро ступал, хотя ветеринар в прошлом месяце разводил руками. На боку, там, где белое пятно напоминало спелое яблоко, уже не проступали ребра.
— Потому что ты его выходил, — Валентина улыбнулась. — В сарай-то когда последний раз заходил? Третьи сутки у коня ночуешь.
Николай рассмеялся и пригнулся, когда Соловей резко рванул к реке. Они неслись вдоль полотна, почти поравнявшись с медленно тронувшимся поездом. Проводница в синей форме махнула рукой из тамбура.
— До Москвы не угонишься! — крикнула Валентина, но сын уже исчез за поворотом.
Вечером, когда Соловей мирно жевал сено, а Николай засыпал прямо на сеновале, дед Василий накрыл его своим старым полушубком.
— Как в сорок третьем, — пробормотал ветеран, поправляя костыль. — Тоже конь жизнь спас. Вынес с того берега Дона, хоть и раненый был.
Валентина кивнула. Завтра снова рейс, снова билеты и расписания. Но прямо сейчас, глядя как луна освещает яблоко на боку Соловья, она думала только о том, что некоторые вещи важнее поездов. И крепче стальных рельсов.