В жизни каждого проводника наступает момент, когда он, глядя в зеркало, говорит себе: «Зачем я сюда пришёл?» У меня это случилось в июле, под Ростовом. Было +38 в тени. В тени, к слову, никого не было — все были в вагоне.
Мы с напарником, Валеркой, только что прицепились к составу — жарко, грязно, спина мокрая, настроение среднее. Пассажиры ползали по перрону, как раки по казану.
— Главное, — сказал Валерка, — это чтоб без детей. Дети в поезде — это как голуби на балконе: они милые только до первой неожиданности.
И тут она появилась.
Женщина лет тридцати с лишним. В клетчатом платье, на голове — соломенная шляпа, в руке — ребёнок. На руке, если быть точным. Тот орал так, будто его только что вынули из микроволновки. Второй ребёнок, девочка, лет восьми, шла рядом, облизывая эскимо и исподлобья глядя на всех, как буфетчица на пьяных военных. За ними — чемодан, сумка с ушами, мягкий динозавр в человеческий рост и мужик с лицом, в котором угадывались тоска, усталость и ипотека.
На входе женщина вцепилась в меня, как будто я был единственной надеждой человечества:
— Здравствуйте. Купе у нас есть. Всё хорошо. Только ребёнок... Он мечтает. Он хочет узнать, где живут проводники. Прямо с детства интересуется. У нас в семье все в поездах работают — и бабушка, и дядя. Можно, он посидит чуть-чуть? Прямо в вашем купе. Посмотрит, потрогает кнопки в служебных помещениях, посмотрит, где вкусности хранят. Это же память на всю жизнь.
Я замялся. В инструкции не было пункта «что делать, если ребёнок с лицом археолога хочет залезть в твои личные вещи». Валерка молча отвернулся и начал ковыряться в чайнике.
— Ну пожалуйста, — добавила мать, — он просто в восторге от проводников. На день рождения просил фуражку и игрушечный поезд с железной дорогой.
Я посмотрел на ребёнка. Тот смотрел на меня, как смотрят фанаты на рок-звёзд.
Я уступил. Мальчик вошёл в купе и тут же начал своё расследование. Открыл тумбочку, нашёл коробку с сахаром, пересчитал вилки. Потом полез к пульту связи, и я с криком оттащил его от подачи на экстренное торможение.
— Нельзя! — рявкнул я.
— А почему? — спросил он.
— Потому что нельзя, — пояснил я. — Мы здесь работаем. Это служебное помещение. Это... наш дом.
— Ага! — воскликнул мальчик. — Значит, я у вас в гостях!
Он улыбнулся. Я почувствовал, что проиграл.
Потом появилась девочка. Села в кресло и начала делать селфи. На голове у неё была наушники из журнала — пластмассовые, с торчащей антенной и ушками.
— А можно нам чаю? — спросила мать, которая уже принесла в купе рюкзак, кулёк с помидорами и упаковку с печеньем.
— У вас же своё купе, — попробовал я напомнить.
— Нам тут лучше. Тут и прохладней, и вы интересные. А в купе с нами какие-то скучные. Один вообще айтишник. Молчит и ест арахис.
Я позвал начальника поезда. Тот вошёл, осмотрел картину: дети, печенье, динозавр, мама на подушке. И развёл руками.
— Это пассажирка с «льготой». С ней не связывайся. Сначала не поймёшь, потом пожалеешь.
— А ребёнок, — шепнул я, — уже два раза пытался разобрать кипятильник.
— Потом починишь, — философски сказал начальник.
Весь вечер они провели у нас. Мальчик пел песню про поезд, в которой было всего два слова: «поехали» и «ма-ма». Девочка лепила из хлеба фигурки проводников. Мать пила чай и рассказывала, как однажды ехала с козой в Сочи.
Отец молчал. Он уже давно ушёл в себя, и похоже, взял с собой подушку.
К ночи я попытался их выгнать. Говорю:
— Простите, но это правда служебное купе. Мы не можем так. Это против правил.
— А человечность по каким правилам? — резко ответила мать. — Я родила двоих! Я в вашей стране налоги плачу! А вы мне — «выйдите»?
— Я просто...
— Всё! — она встала. — Я вас запомню. Я напишу жалобу. Вы не любите детей.
— Я люблю детей, — сказал я. — Но не в своём кресле и не с печеньем на рации.
И тут мальчик начал плакать. Громко, надрывно, как будто я у него отнял мечту.
— Я хотел быть проводником! А меня прогнали!
Он вцепился мне в брюки. Девочка завыла. Мать посмотрела на меня с такой болью, как будто я сжёг ей бумажник.
— Вот и будет вам наказание. Никогда больше ваш чай не будет вкусным, — сказала она.
На станции Калач полиция всё же пришла. Вежливо, растерянно. Они не знали, кого забирать.
— Это всё — она, — шепнул я.
— А что случилось?
— Она... слишком напористая.
Они посмотрели.
— Да ну. Просто мама. Пусть едет.
— Ребята, — сказал я, — пусть едет. Только не у меня. Пусть в своём купе. Ради всего святого.
Они ушли, но ее уговорили. Мать обняла сына и сказала:
— Запомни, солнышко: у каждого проводника внутри холод. Поэтому и чайник у них всегда горячий.
Когда она всё-таки вышла, я сел. Валерка молча протянул мне кружку.
— Держи. Служебный чай. С горечью.
Я пил. И думал: а может, и правда... я не люблю детей?
Нет. Просто они любят слишком сильно. И слишком шумно.