— Мы же с мамой вдвоём ипотеку не потянем — пусть она поживёт пока с нами.
Я не сразу поняла, что он это всерьёз. Мы сидели на кухне, пустые чашки, ребёнок уснул, за окном тёмно. Я думала, мы обсуждаем, а он уже решил. Пауза, и я как будто слышу, как в этой тишине треснула стенка между мной и ним.
Сначала я старалась быть вежливой. Она же мать. Она просто временно. На неделю, ну на две. А потом как-то день за днём. Привезли её комод. Потом телевизор. Потом ковёр. Потом я открываю шкаф в ванной, а там мои кремы выкинуты, стоит её банка с надписью "с 2012 года".
Она заходила на кухню и морщилась, глядя, как я варю кашу. Я ловила этот взгляд, холодный, оценивающий, будто я делала что-то постыдное. В голове крутилось: "Ну скажи что-нибудь, не молчи, скажи — тебе не нравится?" Но я молчала. Я просто стояла у плиты, будто школьница на проверке, и стеснялась собственного ужина. Хотелось вылить всё в раковину и убежать. "Ты сама такое есть будешь? Или это для ребёнка? Бедный малыш..." И смотрела на меня, как на тень в своём доме.
Я пыталась не замечать. Улыбалась. Даже пыталась поговорить.
— Я понимаю, вам непросто. Это всё новое...
— Милая, ты даже посуду моешь неправильно. Сначала тарелки, потом кастрюли. Ты в деревне росла?
И смех. Она всегда смеялась, когда говорила гадости. А он говорил:
— Мам, ну не придирайся. Она старается же.
Но защищать меня не спешил. А когда я пыталась возмущаться:
— Ну ты же знаешь, мама хочет как лучше. Она ведь помогает. С продуктами, с ребёнком...
Да, с продуктами. На второй неделе она переписала доставку на себя. Отменила всё, что я заказывала. Принесли какие-то консервы, печень, дешёвую крупу. Я сказала:
— Я не ем это. Я готовлю по-другому.
— Так это тебе ещё учиться и учиться. Я не понимаю, чем ты тут всё время занимаешься. Даже суп нормальный не можешь сварить.
Я пробовала снова говорить с мужем:
— Я не чувствую себя дома. Мне тяжело.
— Ты просто не привыкла. Мама нам помогает. Это временно. Потерпи.
— Может, ей лучше снять комнату рядом? Я могу поискать, помочь. Ей будет спокойнее, и у нас будет пространство, — я говорила это мягко, стараясь не обвинять.
Он сразу напрягся:
— Снимать? Ты понимаешь, сколько это стоит? Мы и так еле вытягиваем. Она платит половину по ипотеке.
— И я тоже. Только она живёт, как хозяйка, а я...
Он перебил:
— Хватит. Ты драматизируешь. Это твои фантазии. Ей и правда негде жить. Успокойся.
— Я не чувствую себя дома. Мне тяжело.
— Ты просто не привыкла. Мама нам помогает. Это временно. Потерпи.
Она заходила в нашу комнату без стука. Один раз я не выдержала и сказала: — Пожалуйста, стучите хотя бы. Это ведь наша комната. Она удивлённо вскинула брови и, не моргнув, ответила: — У нас в семье не было секретов. Я привыкла к открытости.
И развернулась, как будто я предложила ей переобуться в чужом доме. После этого стало только хуже. Она заходила чаще, дольше стояла, внимательнее смотрела. Могла встать за спиной, когда я расчёсывалась, и сказать:
— Всё-таки тебе не идёт этот цвет. Блондинкой ты казалась добрее.
И выходила. Без паузы. Без эмоций. Просто констатация. У неё была своя миссия: навести порядок.
Я работала удалённо. Но сосредоточиться было невозможно. Однажды я не успела на важный видеозвонок — она врубила сериал на всю громкость, и когда я попросила убавить, сказала: "Работа дома — не работа. Вот я в своё время..." Я пыталась объяснить, что мне нужно тишина, дедлайны, задачи, но она лишь закатывала глаза.
Несколько раз я пропустила сроки. Начальник намекнул, что может пересмотреть мою занятость. Она громко смотрела сериалы. При ребёнке говорила:
— Мама опять сидит за своим экраном, всё на папу надеется. Вот в наше время...
Однажды я пришла с прогулки и увидела, как она роется в моих бумагах. Просто сидит на полу у кровати и достаёт из моей коробки документы. Я спросила:
— А вы что тут делаете?
Она не растерялась:
— Проверяю, не потерялась ли моя медкарта. А вдруг ты её случайно спрятала?
Слово "случайно" она выделила. Я пошла в ванну, закрылась и просто сидела. Тридцать минут. Ребёнок плакал, она не брала на руки. Дверь скрипела. Никто меня не звал. Я просто сидела и дышала. Впервые за месяц одна.
А потом был отпуск. Вернее, его не было. Я предложила:
— Давай съездим в Суздаль, как мечтали. На недельку, втроём.
Он засмеялся:
— А мама? Её одну нельзя. Кому она тут нужна?
Я сказала:
— Пусть поедет к сестре. Или к подруге.
Он пожал плечами:
— Она не хочет. Ты же знаешь, у неё гипертония, она волнуется.
В этот же вечер она сказала:
— Отпуск — это роскошь. У вас ипотека. Лучше бы на балкон стеклопакет поставили. А я посторожу, если нужно.
А потом был день, когда он пришёл с работы, и я услышала, как он в коридоре что-то даёт ей. Она убрала в сумочку. Я вышла:
— Что это?
Он смутился:
— Зарплату. Ей нужнее. Она половину ипотеку платит, между прочим.
Я сказала:
— А я? Я не плачу? Я сижу дома, работаю, ребёнком занимаюсь, готовлю, живу, как квартирантка?
Он молчал. А она сказала:
— Я просто помогаю. Если тебе не нравится, можешь пожить у своих. Мы и вдвоём справимся.
И вот в эту секунду я поняла, что да. Справятся. Я больше не хочу. Не буду. Не обязана. Я ночью писала юристу. Долго смотрела в экран. Руки дрожали. Боялась, что не выдержу, что пожалею. Написала подруге: "Скажи, я не схожу с ума? Это нормально — уходить вот так?" Она ответила: "Ты слишком долго терпела. Дальше будет только хуже." Я перечитала её сообщение пять раз. Потом снова посмотрела на письмо юристу. И всё-таки нажала "отправить". Утром пошла с ребёнком к подруге. Через неделю оформила выход из собственности.
И вот стоим мы в коридоре. Чемодан, ребёнок в комбезе. Я держу дверь.
Он говорит:
— Ну ты чего? Мы же семья.
Я отвечаю:
— Живите вместе. Ты же с мамой вдвоём ипотеку потянешь, да?
Он опустил глаза. Она стояла за ним. В халате. Победившая. А мне было уже всё равно. Я шла по лестнице — и чувствовала, как становится легче. На каждом пролёте. Легче.
Что думаете?