Соседний дом построили еще до войны, поэтому у него есть двор. Дом большой, п-образный, с железными раскатами крыши, к середине зимы обрастающей опасным ледяным воротником. В тридцать девятом вместе с сосульками с крыши сорвались два дворника, закрепивших верёвку за сгнивший громоотвод трубы котельной.
Под равнодушно бухающего Шопена дворников пронесли через гулкую, сводом своим упирающуюся в третий этаж арку, и увезли на Рогожское кладбище. Больше, до самой войны, в этом доме ничего особенного не происходило: во дворе со средины апреля и до первых заморозков отчаянно стучали костяшки домино, взлетал волейбольный мяч, и в полоскавшемся по ветру белье блуждало патефонное танго. Затем двор опустел...
Говорят, в левое крыло попала бомба... Возможно: верхние три этажа сложены из другого, более светлого кирпича, но и понизу дом опоясывает такого же цвета полоса, так что не знаю. Но знаю точно, что больше половины ушедших на фронт из этого и соседних дворов не вернулись.
И выросли полукругом в самой середине двора скорбные плиты. Деревянные, придавленные безнадежной серой краской, а по ней золотом: "Вечная память..." и фамилии снизу доверху мелкими такими буквами. А рядом встали деревья, целая рощица, по числу тех — на досках. И всё. Некому играть в волейбол, и кино идет без здешних Сережки и Витьки...
И год за годом в первых числах мая подновлялись эти разной длины, но одинаково дорогие строки. Сначала бережными женскими руками... Двадцать лет, тридцать... Потом старушечьими... Потом... Серая грунтовка потрескалась, пошла морщинами, только буквы горели по-прежнему, став выпуклыми от многих и многих проходов дрожащей кисточкой: Арсеньев В.И.., Кашкин К.С.., Фомичев...
Фомичев! Понимаете?! Жил в этом самом доме конкретный Фомичев И.И., оставшийся где-то под Можайском, но вроде как и здесь. И цветы ему сюда приносить и крашенки на Радуницу, больше-то, пожалуй, и некуда. А можно без цветов: пройти по узенькой тропке в глубину рощицы и перечитать эти фамилии, не пропуская ни одной. Уложусь ли в ту самую, строго отмеренную телевидением минуту. Нет? Ну ничего, мое право дочитать до конца и помолчать столько — сколько хочется. И так каждый май...
К пятидесятилетию Победы доски убрали. Дерево истлело: не помогли ни олифа, ни жестяной козырёк-голубец. Буквы померкли, осыпались. Плиты обратились в призрак. Привезли полированную стелу, установили. Короткий, в несколько строчек текст, цифры: 1941 – 1945, звезда над ними. Все. Достаточно. Стандартный двор: асфальт, машины, детская площадка и не требующий ухода гранит. Стоит себе и стоит, каменный, надежный... Вечный. И вечная память павшим. Всем сразу... А имена?! А что имена? В военкоматах и в архивах списки-то остались. Да и под самим памятником захоронена капсула.
И во многих и многих московских дворах тянутся из земли суровые стелы и обелиски. Они – наши обереги, наша скорбь, наша память о тех, чьи фамилии, инициалы и даты… в капсулах. Но за что же их опять в землю?!! Почему нельзя было поставить новые, теперь уже диабазовые, плиты и бережно перенести на них то, что было, не забыв, не упустив никого?! Ведь напылённая нитридом титана звезда не поддаётся ни снегам, ни городскому смогу и будет сиять всегда. Она останется, в отличие от Фомичёва, Арсеньева, Кашкина, Борисова Николая Никандровича, моего деда, павшего в боях под Вязьмой, — звезда останется...
Выходит, угадал погибший в сорок втором Павел Коган, автор «Бригантины»:
Нам лечь, где лечь,
И там не встать, где лечь.
..........................
И, задохнувшись "Интернационалом",
Упасть лицом на высохшие травы.
И уж не встать, и не попасть
в анналы,
И даже близким славы не сыскать.