«О,женщины!.. От вас все беды в мире!»
Закончив с кратким устным изложением своего многостраничного письменного отчета о пребывании в служебной командировке, это новшество ввел новый командир генерал-майор Ковалев, о строгости и рвении которого слагались легенды, капитан Рокшин принялся излагать неформальные дополнения о своем пребывании в городке с причудливым названием Карин-Бей. Его непосредственный начальник полковник Быстрецов, чей слух Рокшин теперь ласкал острыми заметками о нравах провинциального воинского быта, слушал его внимательно и даже с особым участием. Когда Рокшин стал перечислять достоинства размещения группы офицеров и генералов в Рубич-Бейской «нулевке», именно так именовались в офицерской среде, так называемые специальные гостиницы для вышестоящих начальников и проверяющих «из центра» Быстрецов щелкнул пальцами и словно бы проявил какую-то нервозность. Далее Рокшин описал и иные прелести пребывания, которые всегда интересовали Быстрецова: бани, попойки, содержания подаваемых блюд, напитков и кое-что из «клубнички» последнее интересовало Быстрецова особенно. В роверяемых дивизиях в ту пору повсеместно держали небольшую «оперативную» группу ухоженных связисток, обаяние которых пускали в полный ход только, разумеется, в экстренных случаях: при трагедиях, ЧП или иных неприятностях подобного ранга.
Дослушав Рокшина до конца, Быстрецов посмотрел в окно и ненадолго замолчал, о чем-то задумавшись. Рокшин же в это время перебирал в уме то, что осталось за пределами его небольшого доклада. В первую очередь это был нервный перелет из аэропорта Ермолина до Н...ска в привычном АНе, оборудованном специально для высшего командного состава, имевшем отдельный салон для генералов. Вспомнил Рокшин и то, как один из генералов (обслуживание генералов в полете, по традиции, возлагалось на офицеров не ниже подполковников), приняв положенную дозу горячительного и оттого не в меру развеселившись чуть было не пошел в плясовую по салону. И если бы не второй пилот, обеспокоившийся за тонкие настройки навигационных приборов, борт вполне мог бы получить в воздухе далеко нештатную ситуацию. Успел Рокшин вспомнить и свое первое пробуждение в номере и предложенный ему прямо в постель утренний «освежающий коктейль» с уральским снадобьем на меду, кедровых орехах и спирте ректификате. Его визави по номеру и по всему остальному весельчак и балагур подполковник Костин, весьма скрашивал его пребывание уже тем, что остротою слова и критичностью взгляда был схож с Рокшиным по всем без исключения пунктам. Возвращаясь в столицу уже без Костина (голубоглазый друг весельчак улетел с основной группой генералов двумя днями раньше), трясясь в обычном транспортном самолете, затемненный интерьер которого, был похож на чрево доисторического исполина, Рокшин немного тосковал о друге. Он, помниться, тогда имел весьма скорбные предчувствия, вызванные тем, что в «салоне» по самому центру его был закреплен груз 200 - цинковый контейнер, с телом погибшего при складском пожаре, молодого офицера.
Все эти мысли его быстро разбежались при первых же словах произнесенных Быстрецовым.
— Так, стало быть, жил ты на втором этаже, — произнес он. И это был скорее не вопрос, а утверждение.
— Ну да, — Ответил Рокшин. — Окна номера выходили прямо на автомобильную стоянку, и из них был виден в удалении штаб дивизии.
— Вероятно, ты жил в том самом номере, в котором когда-то любил останавливаться и я … — Быстрецов не договорил фразы до конца и потер свои поседевшие виски.
— Вы были в Карин-Бейе?
— Был… Чему тут удивляться?.. И не один раз.
— И тоже жили в «нулевке»?
— Не всегда… — протянул Быстрецов. Ему явно хотелось что-то рассказать. — Но тот последний раз… его не забыть мне до конца моих дней…
Быстрецов сделал небольшую паузу и поведал Рокшину историю, которую нельзя было здесь не привести в изложении как можно более точном во всех услышанных Рокшиным деталях.
— Было это, лет десять назад, — начал Быстрецов свое повествование, — Я был в такой же должности, как и ты, и служба моя отличалась от твоей разве, что годами, означенными на календаре. Карин-Бей было одним из моих любимых мест, куда только не направляло меня мое служебное предназначение. Здесь было все для души. И радушный прием полковых начальников и дружба, мелкие ни к чему не обязывающие интрижки и разумеется природа. А природа была замечательной, от неё можно было сойти с ума. Знаешь, эти предуральские степи, они только на первый взгляд кажутся однообразными. Но когда едешь, например по Аркаимской степи на открытом армейском «авто», с охотничьим карабином наперевес и видишь, вдалеке несется по степи небольшое стадо джейранов, сердце бьется каким-то первобытным счастьем и начинает казаться, что ты находишься вне времени. Ты вечен. Ты был и в прошлом, есть сейчас и будешь жить завтра, послезавтра и всегда. Я уж не говорю, что и без того Аркаимская степь вовсе не пустынна. Весной... это зеленый оазис, окрашенный голубым и оранжевым цветением, суслики, как малые дети стоя приветствуют тебя по обеим сторонам дорог, а обленившиеся, не пуганые барсуки греют свои бока у самой дорожной обочины. А что там говорить о рыбалке, или охоте в камышах на пролете северной утки и серого гуся…
Увлекшись, Быстрецов закашлялся и лицо его с крупными правильными чертами, стало монотонно красным и мученическим. Он закурил сигарету, верное, как он говорил, средство от кашля и продолжил…
— Что тебя лишний раз убеждать. Все это... разве, кроме ставших редкостью сайгаков, ты видел, верно, и сам…
Рокшин вспомнил вечер в Аркаимской степи: свист сусликов, напоминавший перекличку болотный куличков и охоту на уток в плавнях Байтуна южнее Бредов. Он стоял по пояс в воде, в камышовой заводи в штанах химзащитовского комплекта укрытый прорезиненной тканью по самый подбородок и, не рассчитав выбранной глубины, норовил всплыть как поплавок. Оттого верно и мазал даже по совсем низко пролетавшим птицам.
— Но все это лирика, — сказал Быстрецов и глубоко затянулся.— Работа, которая велась мною в части, была всегда напряженной без каких-либо скидок на распорядок дня и выходные. Мы без конца по службе ездили то в Вену, то в Лейпциг, то в Ульм. Знаешь эти замечательные местечки, названные так лихо наряду с Парижем в ознаменование побед русского оружия?..
Рокшин, конечно же, бывал в этих местах с экзотическими европейскими названиями, но ничего замечательного, кроме непролазной грязи дорог и обилия пьяных бичей и охотников в командировке не обнаружил.
— Причиною напряжения в тот самый раз, о котором идет речь, — продолжил повествование Быстрецов, — был грядущий приезд командующего корпусом, в подчинении которого были еще четыре раскиданные по краю подобных дивизий.
Собственно говоря, тот, о ком пойдет речь был человеком незаурядным во многих смыслах. Во-первых, Герик, я говорю о командующем, был военноначальником до мозга костей. Даже лицо его с волевыми складками щек, обрамлявших его тонкогубый с опущенными уголками рот и тяжелой челюстью, выдавало в нем полководческую направленность. Этим своим ртом, губами и челюстью он чем-то был чем-то схож с нашим нынешним командиром…— завершил свое описание Быстрецов.
Рокшин живо представил лицо местного начальника генерал-майора Ковалева, этого жесткого, а может быть и жестокого служаки и облик рисуемого Быстрецовым Герика стал приобретать для него все большую отчетливость. Рокшину тут же подумалось, что существует даже некий склонный к воинской службе типаж лиц: некая внешняя оболочка, находящаяся в единении с внутренним содержанием подобного типа людей, которые не могут быть не замеченным, и обойдены волею армейского рока. И одно это уж должно было быть принужденно к продвижению такого человека в воинской службе.
— Тем не менее, нельзя было сразу, по внешнему виду, то есть, сказать, что это был законченный тиран, — продолжил Быстрецов, — готовый ради воинской карьеры ступать по костям подчиненных и конкурентов. В нем было немало человеческого. Он любил музыку и прекрасно танцевал, несмотря на свое далеко не приспособленное к танцам и прочим изяществам тело. Был хорошим рассказчиком и искренне любил простого солдата, особенную чуткость, проявляя к поступившим после «учебки» новобранцам. Он был невысок, коренаст, черноволос, чрезвычайно широк в плечах. Если можно было бы сравнить его фигуру, что я бы сравнил ее с фигурой молодого Тайсона. К тому же он тоже был в прошлом боксер и хотя, разумеется, не профессиональный, но удар у него, говаривали, был почти, что такой же «сокрушающий»
Если добавить ко всему этому зычный хорошо поставленный командный голос, который на плацу иногда звучал сопровождаемый каким-то исторгаемым изнутри эхом, то уже, поэтому только можно было понять, какой трепет он мог вызывать у своих подчиненных.
Эти внешние данные и его дотошность в разборе всякой, казалось бы, пустяшной мелочи, на поверку оказывавшейся почти всегда истоком, причиной армейских зол (большое, как известно, проистекает из малого), делали его одним из первых и скорых претендентов на высокий пост в аппарат Главнокомандующего. Тем не менее, уже имея военный чин генерал-лейтенанта, в свои тридцать шесть лет он и здесь на стыке двух краев и целой республики, площадью затмевавших пол-Европы, имел влияние и власть много большую, чем имел бы ее там, находясь в центральном аппарате. Потому он и «не ускорял» как многие его предшественники своего поступательного движения на «верх» Дело было здесь еще в одной вещи, которая удерживала его цепкими путами к Н...ской земле.… Не было это особой приверженностью истого воина к оружию возмездия коим он управлял: к этим наводящим ледяной ужас на «супостата» пусковым установкам со своими многоголовыми ракетами - наследию канувшей в Лету великой страны, щекотавшими самолюбие мощью установленных на них боеголовок, каждая из которых равнялась сотне Хиросим. Не было и охотой, которой по количеству задействованных в ней егерей могли бы позавидовать французские короли, и случавшейся у него каждый выходной, кроме тех, когда по воле Главкома, он опускался «под землю» исполнять обязанность главного оперативного дежурного. Все это перевешивала одна его страсть… Безумное, неудержимое влечение командующего к женскому полу.
Он был готов влюбляться ежедневно, ежечасно, ежеминутно, если конечно все, что следовало за влюбленностью и саму его скорую влюбленность, можно было назвать той любовью, о которой пишут в своих виршах поэтические натуры.
Разумеется, у командующего была полноценная семья. Он, верен «по своему» своей, красавице жене. От «А» до «Я» был официально почтенным мужем и заботливым отцом. Отцом двух прелестных, слава тебе бог, похожим на него только мельком, двойняшек дочерей. И все эти качества были неоднажды указаны в его послужных списках, характеристиках, анкетах и представлениях, сопровождающих службу любого военнослужащего. По ним он был чист как алмаз чистой воды, но в жизни это был самый настоящий сексуальный матерый волк, знающий одну для себя главную цель – обладать, обладать и обладать. Он был однако далеко не всеяден и выбирал из того обилия окружавшего его так или иначе женского пола самые достойные экземпляры, что вовсе не недостаток для мужчины осененного таким честолюбивым разумом какой имел Георгий Яковлевич Герик.
Быстрецов вдруг замолк ненадолго, щелкнул зажигалкой и, закурив вновь, продолжил:
— Для амурных дел, как это водится, у командующего был при поручениях целый полковник. Фамилия его была весьма редкая и не очень приятная для слуха − Басалыго. Говаривали, что происхождение ее идет от татарского «басалык», что на русский переводится как кистень. Впрочем, фамилию свою полковник ничем не оправдывал. Это был весьма не глупый строевой офицер, умевший убеждать не только силою слов, но и гипнотической многозначностью своих взглядов. Во взгляде его, читалось, то самое нужное и сокрытое, что нужно было прочитать тому, кому взгляд предназначался, не спрашивая у Басалыго ничего лишнего и не задавая ненужных и опасных вопросов. Его главной обязанностью было не только склонить объект воздыхания командующего к личной встрече наедине, но и обеспечить, что было, наиглавнейшим, полную конфиденциальность происходящего после. А это было ох как непросто в досужем до домыслов, любящим слухи, мифы и сплетни, изолированном от большой земли спрессованном гарнизонном сообществе... Я сам лично, не раз был жертвою подобных слухов, — сказал Быстрецов, переводя дух. Его собственный рассказ все более увлекал его самого.
— Один из этих слухов, что более всего обидно, совершенно безосновательный, о связи моей с женой начальника штаба дивизии, чуть не стоил мне стычки с мужем-ревнивцем. А за ним, в случае если бы я еще оказался цел, неминуемо последовало бы мое служебное несоответствие, — выдохнул Быстрецов и вытер вспотевший лоб, будто неприятность эта миновала его только сейчас.
— В общем, этот самый Басалыго имел по части убеждения «невинных овечек», несомненный, талант. Чуя в Герике будущего главкома, он наверняка задумывался о генеральских «лампасах» и продолжении своей карьеры, как говорят, уже на «столичном театре военных действий» Возможно, именно поэтому обеспечение непроницаемости морального облика командующего было одной из главных задач его служебной деятельности. И именно поэтому он был в особо тесных и приятельских отношениях со всеми командирами дивизий и полков и только им, не доверяя даже их начальникам штабов, вверял необходимую толику информации о щекотливых делах командующего. И то потому только, что это было необходимо опять же для обеспечения полного сокрытия всех амурных приключений генерал-лейтенанта.
Сам Герик придавал маскировке своего порока, который за порок вовсе не считал, особенное значение.
В целом можно было бы назвать полковника Басалыго даже положительной личностью – он был со всеми добр, обходителен и, не доверять ему, глядя на его почти античную внешность, не было никаких причин. Герик был весьма вежлив с ним, никогда на него не кричал, всегда называя его уважительно по имени и отчеству Григорием Львовичем и более ценя в нем то, что тот понимал генерала без каких-либо лишних слов.
Антонина Павловна Бармина или Тонечка, как ее все называли, попалась на глаза командующего совершенно случайно. Объезжая территорию военного городка, дело было накануне Крещения, Герик, говорят, увидев ее нежный профиль в очереди стоящих за молоком офицерских жен, и велел тут же остановить весь следовавший за его черной «волгой» эскорт. Выйдя из машины, он пообщался с народом (это было модно в те времена), заодно получил наряду с этим общением и информацию обо всем остальном, касаемом внешнего облика Тонечки. Когда он снова сел в машину и красноречиво посмотрел на своего порученца, тот по одному только его взгляду понял, что надо делать.
В общем, Тонечка Бармина, одна из еще не опробованных, командующим гарнизонных красавиц, оказалась первой из первых в его списке на оказание любовных утех. Как там у них все произошло, одному богу известно, — вздохнул с сожалением Быстрецов, — Но только скажу тебе, Григорий, женщина эта была удивительно хороша. Глаз у командующего был в этом смысле действительно соколиный. Каким образом она попала в это захолустье, став перед этим женой совсем, казалось бы, невзрачного на вид майора Бармина было просто загадкой. С ее данными она вполне могла бы быть актрисой или телеведущей, тем более голос ее был совершенно чарующего тембра, и пела она, чему и я был неоднократный свидетель, просто неподражаемо... Если же ты хочешь представить, кого она напоминала наружностью… — Быстрецов на мгновение задумался. — Телеведущая новостей Ирина Зарипова!.. Вот, пожалуй, тот тип женщины, который она собой представляла. Я и сам-то какое-то время был рабом ее красоты.
Тут Рокшин без труда воспроизвел в памяти (это было нетрудно) облик популярной телеведущей, ежевечерне на телеэкране будоражившей своим обольстительным видом всех ценителей женской красоты.
— Сказать, что это была блондинка с горящими черными глазами, чувственным ртом и грудным, вкрадчивым голосом, это сказать ничего. — Быстрецов перевел дух и продолжил. — В Тонечке Барминой каким-то немыслимым образом сочетался видимый для тех, кто хотел это видеть, кажущийся непременным порок. Что можно еще сказать блондинке с вечно приоткрытым как у резиновой куклы ярким ртом? Но интеллект ее, душу ее, никак нельзя было отставить в сторону. Об этом говорил и ее открытый крупный выпуклый лоб и глаза крупные проницательные с тонкими вразлет дужками темных породистый бровей. Эта красотка с видом куклы Барби с диссонирующим ее виду интеллектом далеко не простушки, в один голос была первой гарнизонной красавицей, доминировавшей над всеми модницами, кокетками и соблазнительницами военного городка. К видимым ее качествам можно было отметить то, что она была от природы любопытна, но и так же от природы чрезвычайно горда. Командующий, нюх которого был тонко настроен на поиски самого выдающегося в женских образах Н...ского края, безошибочно и без промедлений обнаружил это высокое исключение в толпе женских лиц.
Что бы обставить все это, должным образом, Тонечка Бармина приказом начальника дивизии была спешно переведена из военторга, в котором она исполняла должность старшего товароведа, на должность главной заведующей «нулевка», для этого специально было открыто новое штатное расписание.
Времечко было ушлое и подлое, как впрочем, и сейчас, рабочие места были наперечет, не согласиться с таким, хоть и малым повышением, а тем более волею командования пояснявшей перевод необходимостью «держать лицо дивизии на высоком морально-нравственном уровне» не было никакой возможности.
Как она вступила с Гериком в связь, не представляю и до сих пор.… Думается, это случилось не сразу. Обломать такую гордую красоту, а только то, что она последовала за мужем в такую, по меркам нас столичных, дыру, говорило о каком-то особенном ее характере, было делом даже для такого сексуального монстра как Герик явно не простым. Но только все же это случилось. Поговаривали, что она сопротивлялась этому как могла и сдалась только в самый последний момент. И как только «это» свершилось, в «нулевке» произошло нечто необычное. Стены ее, никогда не слышавшие ничего кроме мата и офицерских сальностей, огласились вдруг дуэтом двух красивых голосов, женского и мужского, в котором сам Герик напевая к тому же, аккомпанировал на рояле. Этим он потряс обслугу и подчиненных офицеров и генералов совершенно.
Я, возможно, повторюсь, но, то, что Герик был действительно незаурядной личностью, у меня на этот счет и до сих пор нет никакого сомнения.
А что же спросишь ты, делал ее муж? Законный вопрос. Если двумя, тремя словами обрисовать этого офицера, то можно было бы сказать о нем, что это был не от мира сего офицер-неудачник. Хотя при внимательном его изучении, он этого звания далеко не заслуживал. Я сам не раз сиживал с ним в одной компании «за рюмкой чая» и он всегда производил на меня впечатление существа весьма разумного. Во-первых, он прекрасно играл в шахматы, да и во все игры, будь они азартными и неазартными, но только непременно требовавшими работы ума, мог запросто дословно произвести целый монолог из какого-нибудь стоящего фильма или спектакля и был весьма миролюбив. Никогда не отвечал он на колкости товарищей, не задирался и сам. Трудно понять, что у него было внутри, но он был, казалось, совершенно лишен карьеристских устремлений, которыми должна была быть наполнена душа всякого мало-мальски осознающих себя офицером кадрового военнослужащего. Маршальский жезл в ранце, как говорится, он видывал в гробу и от того видимо в отличие от многих друзей офицеров, без истерик «перехаживал» в майорах более двух с половиной лет.
«Просящему, да воздастся». Эта заповедь, лежащая в основе службы многих, казалось, не имела к майору Бармину никакого отношения. Он был, вероятно, внутренне очень горд. А гордыня, как ее ни крути, все же грех, хотя и не такой гнусный, как чрезмерное смирение и чиноугождение.
Рокшин посмотрел на Быстрецова. Высказанная им последняя мысль, показалась не совсем искренней. Рокшин вспомнил последнее совещание у генерала Ковалева, то, как Быстрецов подавляя желание Рокшина возразить генералу, давил ему ногой на ногу с тем, что бы Рокшин не перечил начальству, и не удержался от легкой ухмылки.
Быстрецов заметил это и словно, оправдывая свою фамилию, спешно поправился.
— Не сказать, что бы он был примером для всех в этом смысле. Известное чинопочитание ведь должно быть, я уж не говорю о субординации, без которой армия не есть армия.… Но, в общем, майор Сергей Бармин жил своей одной ему понятной жизнью, целей которой никто не знал, да и не мог предполагать.
С определенных пор, что стало совпадать с участившимися приездами командующего в дивизию, майор Бармин все чаще стал попадать в суточные дежурства «под землю»
Иногда это было вызвано личной просьбой комдива подменить какого-либо офицера, не могущего выйти на дежурство по болезни или по тем или иным причинам.
Известие про то самое пение, само за себя много говорящее, все же проникло в бытовую среду и по гарнизону, словно дождевые капли по стеклу поползли слухи, стекаясь вниз в одну точку к майору Бармину. И все бы это было ничего и терпимо для него (очевидно, он верил в жену более, чем в себя) если бы не одно обстоятельство. В один из незапланированных приездов командующего, Бармин, заступивший в суточное дежурство по штабу дивизии узнал о своем внезапном назначении на вышестоящую так называемую вилочную должность полковник-подполковник. Она позволяла ему вскорости получить не только очередное воинское звание, а и по истечении следующего срока и звание - полковник. Звание, о котором как ты Григорий знаешь, мечтает с лейтенантов каждый мало-мальски уважающий себя офицер. В последующем, командир дивизии, проявивший такую «заботу» о подчиненном не раз и не два пожалел об этом.
Здесь Быстрецов снова сделал паузу как актер, подходя к главному в своем рассказе и поправив ссыпавшиеся на лоб рано поседевшие волосы, вновь закурил.
— В тот самый день, правильнее будет сказать вечер, я и еще один офицер из штаба Н...ской армии, играли в большой бильярдной той самой, что была на втором этаже справа от комнаты отдыха. Надеюсь, она сохранилась и поныне?.. — спросил Быстрецов.
— Совершенно верно, — кивнул Рокшин. — И бильярд там просто замечательный, на мраморной подложке.
Мне чрезвычайно везло в «кладке» — продолжил рассказ Быстрецов, — и я выигрывал у начмеда подполковника, партию за партией. А мы, надо сказать, играли с ним не фантики. Большинство офицеров и генералов, сопровождавших командующего, были на тот момент в клубе, где давала представление труппа приехавшего в дивизию краевого драматического театра. В гостинице была лишь обслуга в полном составе во главе с главной заведующей, отдыхавший от совещаний и разносов сам командующий, мы с подполковником и еще один доверенный офицер, приставленный Герику для всяческих нужд.
Заигравшись, мы не сразу поняли, что стало происходить. Сначала послышался незначительный шум, возня, стук, будто кто-то переставлял мебель. Затем раздался грохот... Потом спустя несколько мгновений раскрылась дверь, и в помещение бильярдной ввалился посыльный офицер с бледным лицом и отвисшей челюстью. Все что он смог вымолвить, так это два слова, я их отчетливо помню до сих пор: «Там у командующего…» И в то же самое почти мгновение, нам показалось именно так, послышались шумы крики и выстрелы.… Один, второй, третий... Казалось, им не было конца. Мы выбежали в зал – он был пуст. Внизу раздались заподозрившие что-то не доброе женские визги...
Едва я сделал несколько шагов в сторону коридора, из глубины его словно тень отца Гамлета в портупее и с расстегнутым воротом полевой формы вышел майор Бармин. Он был вовсе не бледен, как говорят, в подобных случаях, а наоборот даже румян. Лицо его было спокойно, и в глазах не было никакого испуга или растерянности. Я попятился, пропуская его вперед и не понимая, что произошло... В руках у него был разряженный пистолет с откинутым затвором. Из дула пистолета еще, мне показалось тогда, еще вился сизый дымок. Он прошел мимо меня в залу (я последовал за ним), подошел к дивану и, положив на него горячий еще пистолет, повернулся ко мне.
— Я только что застрелил командующего, — сказал совершенно спокойно, будто речь шла о кошке или бродячей собаке. Мы не пытались его схватить, все произошедшее казалось нам наваждением, сном, чем угодно, но только не явью. Единственное, что сделал я сразу, так это поддел пальцем пистолет за скобу, отнес его на подоконник и задвинул гардину. Бармин спустился вниз, сел на бывший в его распоряжении дежурный «газик», и уехал на нем вглубь городка. Больше его я в тот день, разумеется, не видел.
Быстрецов прервался, переводя дух, после рассказанных Рокшину самых волнующих моментов своего повествования.
— То, что потом узналось, было скорее некой смесью из увиденного, услышанного, домысленного. Были в этом видимо и детали пересказанных допросов, с кем они случились. Все что я еще увидел в тот день, так это заплаканную непохожую на себя обезумевшую Тонечку, залитые донельзя кровью пол и стены апартаментов командующего и самого командующего с обнаженным торсом изрешеченного пулями.
Дело как потом выяснилось, произошло простое и даже казалось обыденное. Муж отомстил любовнику за поруганную честь. Все было бы так если бы не фигура самого любовника, и то, что убийство было совершено на дежурстве из табельного оружия. В общем, главная военная прокуратура вместе с главкоматом и самим главнокомандующим долго чесали свою коллективную голову, что делать с офицером, так хладнокровно защитившем свою мужскую честь. Что касалось деталей самого произошедшего, то они были таковы:
Узнав о своем назначении, а это было именно в тот день, когда состоялся внеочередной приезд командующего, майор Бармин окончательно понял, что все, чем он дорожил более в жизни рухнуло под напором обстоятельств, принуждения и общего скотства армейской жизни. Как потом говорили, он ехал поначалу лишь проверить, так ли это на самом деле, что он «рогат» и его «благодетель» не зря дополнительно унизил его своим очевидно распряженным комдиву назначением. Но чем ближе он приближался к «нулевке», о которой слава была, что это бордель, где без устали «трахают» связисток проверяющие дивизию полковники, тем больше он думал о возможной мести. Окончательный план у него уже очевидно созрел, когда он поднялся на второй этаж. Хлипкий офицер-порученец, попытавшийся преградить ему дорогу, получил хорошенький хук в челюсть, а когда Бармин подошел к дверям командующего и услышал женский голос, голос который он узнал бы из тысячи голосов, разум его не помутился, нет, он быстро выстроил план необходимых действий. Один удар с разбега ногой в дверь и Бармин оказался в центре приемной. За столом сидел по пояс обнаженный командующий и на его волосатой груди, лежала безвольная женская рука его жены Тони. Тоня была в каком-то странном для Бармина наряде, вся в черных бретельках, пряжках, подтяжках, чулках, словно персонаж из журнала только для мужчин.
Спиной она почувствовала Бармина и, спрыгнув с края письменного стола, на котором сидела чуть наискось от командующего, без визга и криков скрылась за тяжелой гардиной.
Первое что успел выкрикнуть командующий, нашарив сзади за собой кобур с пистолетом, был его зычный приказ: «Вон!!! За неповиновение стреляю!» Но это были его последние слова. Первая пуля, вошедшая ему в грудь, опрокинула его в кресло. Вторая, снова попав в грудь, заставила выронить уже вынутый из кобура пистолет. Далее произошло непредвиденное... Могучий организм командующего, представлявший из себя гору тренированных мышц управляемых железной волей и, черт его знает откуда взявшейся кошачьей живучестью, не хотел сдаваться без боя. Даже раненный в грудь и уже не дважды, он начал швырять в Бармина все, что попадало ему под руку. Самым невероятным было то, что он ухитрился поднять и швырнуть в Бармина свое пудовое кресло, на котором сидел, взяв его чуть ли не одной рукой за кривую массивную ножку. Когда в него вошли последние три пули Герик все же затих, пытаясь напоследок что-то сказать... Возможно, он хотел отдать свой последний приказ...
Рокшин посмотрел на Быстрецова. Он был немного бледен и растрепан. Чувствовалось, что рассказанное, было истиной во всех деталях и далось ему с большой и волнительной работой его души.
— Вот такая история случилась со мной, вернее не со мной конечно... — горько ухмыльнулся Быстрецов. — Двенадцать лет назад.
Ответ на вопрос Рокшина, что же случилось с майором Барминым, и его женой, не заставил себя долго ждать.
— Это может показаться невероятным, но для майора, все кончилось не так печально, как могло бы. Кто-то там, наверху, видимо очень не хотел огласки всей этой истории, тем более что наступали совсем другие времена. Продержанный сначала на гауптвахте, а затем полгода Оренбургской изоляторе, он вскоре был присужден какому-то незначительному сроку и то условно и отпущен уже гражданским лицом восвояси на все четыре стороны. Куда он уехал продолжать свою жизнь одному богу известно, но известно только, что вместе с ним в это «неизвестно» последовала его жена Антонина и их малая дочь Настенька как две капли похожая на самого Бармина. Комдива отправили следом на пенсию. Басалыго же, открестившись от всяческих обвинений в потворстве эротоману командующему, ухитрился перевестись и даже с повышением в Москву. Видно кому-то он со своими способностями был нужен и там. Поговаривали еще, что Тоня, единственная свидетельница расстрела сделала все так, чтобы произошедшее выглядело как самооборона, состояние аффекта и так далее и причиною всему был растлитель Герик, силой принуждавший ее к сожительству. Но так или не так было на самом деле опять, одному богу известно. Только те восемь пуль, четыре из которых легли точно в сердце, и которые, майор Бармин поочередно хладнокровно всадил в грудь командующего, говорят о чем-то другом, — закончил свой рассказ Быстрецов.
— Непонятным, кажется мне только одно, — сказал он напоследок, — Чем так мог привязать, влюбить в себя такую красоту как Тонечка Бармина этот невзрачный на вид майор Сергей Бармин.
И на лице Быстрецова застыл вопрос к самому себе, очень напоминавший одновременно недоуменное разочарование.