Часть третья
I. Гости Альбера
В доме на улице Эльдер, где виконт де Морсер, еще в Риме, назначил
свидание графу Монте-Кристо, утром 21 мая шли приготовления к тому, чтобы
достойно принять гостей.
Альбер жил в отдельном флигеле в углу большого двора, напротив здания,
где помещались службы. Только два окна флигеля выходили на улицу; три
других были обращены во двор, а остальные два – в сад.
Между двором и садом возвышалось просторное и пышное обиталище
графа и графини де Морсер, выстроенное в дурном вкусе наполеоновских
времен.
Во всю ширину владения, вдоль улицы, тянулась ограда, увенчанная
вазами с цветами и прорезанная посредине большими воротами из золоченых
копий, служившими для парадных выездов; маленькая калитка, рядом с
помещением привратника, предназначалась для служащих, а также для хозяев,
когда они выходили из дому или возвращались домой пешком.
В выборе флигеля, отведенного Альберу, угадывалась нежная
предусмотрительность матери, не желающей разлучаться с сыном, но
понимающей, однако, что молодой человек его возраста нуждается в полной
свободе. С другой стороны, здесь сказывался и трезвый эгоизм виконта,
любившего ту вольную праздную жизнь, которую ведут сыновья богатых
родителей и которую ему золотили, как птице клетку.
Из окон, выходивших на улицу, Альбер мог наблюдать за внешним миром;
ведь молодым людям необходимо, чтобы на их горизонте всегда мелькали
хорошенькие женщины, хотя бы этот горизонт был всего только улицей. Затем,
если предмет требовал более глубокого исследования, Альбер де Морсер мог
выйти через дверь, которая соответствовала калитке рядом с помещением
привратника и заслуживает особого упоминания.
Казалось, эту дверь забыли с того дня, как был выстроен дом, забросили
навсегда: так она была незаметна и запылена; но ее замок и петли, заботливо
смазанные, указывали на то, что ею часто и таинственно пользовались. Эта
скрытая дверь соперничала с двумя остальными входами и посмеивалась над
привратником, ускользая от его бдительного ока и отворяясь, как пещера из
≪Тысячи и одной ночи≫, как волшебный ≪сезам≫ Али-Бабы, с помощью
двух-трех каббалистических слов, произнесенных нежнейшим голоском, или
условного стука, производимого самыми тоненькими пальчиками на свете.
В конце просторного и тихого коридора, куда вела эта дверь, и служившего
как бы прихожей, находились: справа – столовая Альбера, окнами во двор, а
слева – его маленькая гостиная, окнами в сад. Заросли кустов и ползучих
растений, расположенные веером перед окнами, скрывали от нескромных
взоров внутренность этих двух комнат, единственных, куда можно было бы
заглянуть со двора и из сада, потому что они находились в нижнем этаже.
Во втором этаже были точно такие же две комнаты и еще третья,
расположенная над коридором. Тут помещались гостиная, спальня и будуар.
Гостиная в нижнем этаже представляла собой нечто вроде алжирской
диванной и предназначалась для курильщиков.
Будуар второго этажа сообщался со спальней, и потайная дверь вела из
него прямо на лестницу. Словом, все меры предосторожности были приняты.
Весь третий этаж занимала обширная студия – капище не то художника, не
то денди. Там сваливались в кучу и нагромождались одна на другую
разнообразнейшие причуды Альбера: охотничьи рога, контрабасы, флейты,
целый оркестр, ибо Альбер одно время чувствовал если не влечение, то
некоторую охоту к музыке; мольберты, палитры, сухие краски, ибо любитель
музыки вскоре возомнил себя художником; наконец, рапиры, перчатки для
бокса, эспадроны и всевозможные палицы, ибо, следуя традициям светской
молодежи той эпохи, о которой мы повествуем, Альбер де Морсер с
несравненно большим упорством, нежели музыкой и живописью, занимался
тремя искусствами, завершающими воспитание светского льва, а именно –
фехтованием, боксом и владением палицей, и по очереди принимал в этой
студии, предназначенной для всякого рода физических упражнений, Гризье,
Кукса и Шарля Лебуше.
Остальную часть обстановки этой комнаты составляли старинные шкафы
времен Франциска I, уставленные китайским фарфором, японскими вазами,
фаянсами Лукка делла Роббиа и тарелками Бернара де Палисси; кресла, в
которых, быть может, сиживал Генрих IV или Сюлли, Людовик XIII или
Ришелье, ибо два из этих кресел, украшенные резным гербом, где на лазоревом
поле сияли три французские лилии, увенчанные королевской короной,
несомненно, вышли из кладовых Лувра или, во всяком случае, какого-нибудь
другого королевского дворца. На этих строгих и темных креслах были
беспорядочно разбросаны богатые ткани ярких цветов, напоенные солнцем
Персии или расцветшие под руками калькуттских или чандернагорских
женщин. Для чего здесь лежали эти ткани, никто бы не мог сказать: услаждая
взоры, они дожидались назначения, неведомого даже их обладателю, а тем
временем озаряли комнату своим золотом и шелковистым блеском.
На самом видном месте стоял рояль розового дерева, работы Роллера и
Бланше, подходящий по размерам к нашим лилипутовым гостиным, но все же
вмещающий в своих тесных и звучных недрах целый оркестр и стонущий под
бременем шедевров Бетховена, Вебера, Моцарта, Гайдна, Гретри и Порпоры.
И везде по стенам, над дверьми, на потолке –шпаги, кинжалы, ножи,
палицы, топоры, доспехи, золоченые, вороненые, с насечкой; гербарии, глыбы
минералов, чучела птиц, распластавшие в недвижном полете свои огнецветные
крылья и раз навсегда разинувшие клювы.
Нечего и говорить, что это была любимая комната Альбера.
Однако в день, назначенный для свидания, Альбер в утреннем наряде
расположился в маленькой гостиной нижнего этажа. На столе перед широким
мягким диваном были выставлены в голландских фаянсовых горшочках все
известные сорта табака, от желтого петербургского до черного синайского;
здесь был и мэриленд, и порторико, и латакие. Рядом с ними, в ящиках из
благовонного дерева, были разложены, по длине и достоинству, пуросы,
регалии, гаваны и манилы. Наконец, в открытом шкафу коллекция немецких
трубок, чубуков с янтарными мундштуками и коралловой отделкой и кальянов с
золотой насечкой, с длинными сафьяновыми шейками, свернувшимися, как
змеи, ожидала прихоти или склонности курильщиков. Альбер лично
распоряжался устройством этого симметричного беспорядка, который
современные гости, после хорошего завтрака и чашки кофе, любят созерцать
сквозь дым, причудливыми спиралями поднимающийся к потолку.
Без четверти десять вошел камердинер. Это был, если не считать
пятнадцатилетнего грума Джона, говорившего только по-английски,
единственный слуга Морсера. Само собой разумеется, что в обыкновенные дни
в распоряжении Альбера был повар его родителей, а в торжественных случаях
также и лакей отца.
Камердинера звали Жермен. Он пользовался полным доверием своего
молодого господина. Войдя, он положил на стол кипу газет и подал Альберу
пачку писем.
Альбер бросил на них рассеянный взгляд, выбрал два надушенных
конверта, надписанных изящным почерком, распечатал их и довольно
внимательно прочитал.
–Как получены эти письма? –спросил он.
–Одно по почте, а другое принес камердинер госпожи Данглар.
–Велите передать госпоже Данглар, что я принимаю приглашение в ее
ложу… Постойте… Потом вы пойдете к Розе; скажете ей, что после оперы я
заеду к ней, и отнесете ей шесть бутылок лучшего вина, кипрского, хереса и
малаги, и бочонок остендских устриц… Устрицы возьмите у Бореля и не
забудьте сказать, что это для меня.
–В котором часу прикажете подавать завтрак?
–А который теперь час?
–Без четверти десять.
–Подайте ровно в половине одиннадцатого. Дебрэ, может быть, будет
спешить в министерство… И, кроме того (Альбер заглянул в записную книжку),
я так и назначил графу: двадцать первого мая, в половине одиннадцатого, и хоть
я не слишком полагаюсь на его обещание, я хочу быть пунктуальным. Кстати,
вы не знаете, графиня встала?
–Если господину виконту угодно, я пойду узнаю.
–Хорошо… попросите у нее погребец с ликерами, мой не полон. Скажите,
что я буду у нее в три часа и прошу разрешения представить ей одного
господина.
Когда камердинер вышел, Альбер бросился на диван, развернул газеты,
заглянул в репертуар театров, поморщился, увидев, что дают оперу, а не балет,
тщетно поискал среди объявлений новое средство для зубов, о котором ему
говорили, отбросил одну за другой все три самые распространенные парижские
газеты и, протяжно зевнув, пробормотал:
–Право, газеты становятся день ото дня скучнее.
В это время у ворот остановился легкий экипаж, и через минуту
камердинер доложил о Люсьене Дебрэ. В комнату молча, без улыбки, с
полуофициальным видом вошел высокий молодой человек, белокурый,
бледный, с самоуверенным взглядом серых глаз, с надменно сжатыми тонкими
губами, в синем фраке с чеканными золотыми пуговицами, в белом галстуке, с
висящим на тончайшем шелковом шнурке черепаховым моноклем, который ему,
при содействии бровного и зигоматического мускула, время от времени
удавалось вставлять в правый глаз.
–Здравствуйте, Люсьен! –сказал Альбер. –Вы просто ужасаете меня
своей сверхпунктуальностью! Я ожидал вас последним, а вы являетесь без пяти
минут десять, тогда как завтрак назначен только в половине одиннадцатого!
Чудеса! Уж не пал ли кабинет?
–Нет, дорогой, –отвечал молодой человек, опускаясь на диван, –можете
быть спокойны, мы вечно шатаемся, но никогда не падаем, и я начинаю думать,
что мы попросту становимся несменяемы, не говоря уже о том, что дела на
полуострове окончательно упрочат наше положение.
–Ах да, ведь вы изгоняете дон Карлоса из Испании.
–Ничего подобного, не путайте. Мы переправляем его по эту сторону
границы и предлагаем ему королевское гостеприимство в Бурже.
–В Бурже?
–Да. Ему не на что жаловаться, черт возьми! Бурж –столица Карла
Седьмого. Как! Вы этого не знали? Со вчерашнего дня это известно всему
Парижу, а третьего дня этот слух уже проник на биржу. Данглар (не понимаю,
каким образом этот человек узнает все новости одновременно с нами) сыграл на
повышение и заработал миллион.
–А вы, по-видимому, новую ленточку? На вашей пряжке голубая полоска,
которой прежде не было.
–Да, мне прислали звезду Карла Третьего, –небрежно сказал Дебрэ.
–Не притворяйтесь равнодушным, сознайтесь, что вам приятно ее
получить.
–Не скрою, очень приятно. Как дополнение к туалету, звезда отлично идет
к застегнутому фраку –это изящно.
–И становишься похож на принца Уэльского или на герцога
Рейхштадтского, –сказал, улыбаясь, Морсер.
–Вот почему я и явился к вам в такой ранний час, дорогой мой.
–То есть потому, что вы получили звезду Карла Третьего и вам хотелось
сообщить мне эту приятную новость?
–Нет, не потому. Я провел всю ночь за отправкой писем: двадцать пять
дипломатических депеш. Вернулся домой на рассвете и хотел уснуть, но у меня
разболелась голова; тогда я встал и решил проехаться верхом. В Булонском лесу
я почувствовал скуку и голод. Эти два ощущения враждебны друг другу и редко
появляются вместе, но на сей раз они объединились против меня, образовав
нечто вроде карлистско-республиканского союза. Тогда я вспомнил, что мы
сегодня утром пируем у вас, и вот я здесь. Я голоден, накормите меня; мне
скучно, развлеките меня.
–Это мой долг хозяина, дорогой друг, –сказал Альбер, звонком вызывая
камердинера, между тем как Люсьен кончиком своей тросточки с золотым
набалдашником, выложенным бирюзой, подкидывал развернутые газеты, – Жермен, рюмку хереса и бисквитов. А пока, дорогой Люсьен, вот сигары,
контрабандные, разумеется; советую вам попробовать их и предложить вашему
министру продавать нам такие же вместо ореховых листьев, которые добрым
гражданам приходится курить по его милости.
–Да, как бы не так! Как только они перестанут быть контрабандой, вы от
них откажетесь и будете находить их отвратительными. Впрочем, это не
касается министерства внутренних дел, это по части министерства финансов;
обратитесь к господину Юману, департамент косвенных налогов, коридор А,
номер двадцать шесть.
–Вы меня поражаете своей осведомленностью, –сказал Альбер. –Но
возьмите же сигару!
Люсьен закурил манилу от розовой свечи в позолоченном подсвечнике и
откинулся на диван.
–Какой вы счастливец, что вам нечего делать, –сказал он, –право, вы сами
не сознаете своего счастья!
–А что бы вы делали, мой дорогой умиротворитель королевства, если бы
вам нечего было делать? –с легкой иронией возразил Морсер. –Вы –личный
секретарь министра, замешанный одновременно во все хитросплетения
большой европейской политики и в мельчайшие парижские интриги. Вы
защищаете королей и, что еще приятнее, королев, учреждаете партии,
руководите выборами, у себя в кабинете, при помощи пера и телеграфа,
достигаете большего, чем Наполеон на полях сражений своей шпагой и своими
победами. Вы –обладатель двадцати пяти тысяч ливров годового дохода, не
считая жалованья, владелец лошади, за которую Шато-Рено предлагал вам
четыреста луидоров и которую вы ему не уступили. К вашим услугам портной,
не испортивший вам ни одной пары панталон. Опера, Жокей-клуб и театр
Варьете –и при всем том вам нечем развлечься? Ну что ж, так я сумею развлечь
вас.
–Чем же это?
–Новым знакомством.
–С мужчиной или с женщиной?
–С мужчиной.
–Я и без того их знаю много.
–Но такого вы не знаете.
–Откуда же он? С конца света?
–Быть может, еще того дальше.
–Черт возьми! Надеюсь, не он должен привезти ваш завтрак?
–Нет, будьте спокойны; завтрак готовят здесь, в доме. Да вы, я вижу,
голодны?
–Да, сознаюсь, как это ни унизительно. Но я вчера обедал у господина де
Вильфора; а заметили вы, что у этих судейских всегда плохо кормят? Можно
подумать, что их мучат угрызения совести.
–Браните, браните чужие обеды, а как едят у ваших министров?
–Да, но мы по крайней мере приглашаем порядочных людей, и если бы
нам не нужно было угощать благомыслящих и голосующих за нас плебеев, то
мы пуще смерти боялись бы обедать дома, смею вас уверить.
–В таком случае выпейте еще рюмку хереса и возьмите бисквит.
–С удовольствием, ваше испанское вино превосходно; вы видите, как мы
были правы, водворяя мир в этой стране.
–Да, но как же дон Карлос?
–Ну что ж! Дон Карлос будет пить бордо, а через десять лет мы повенчаем
его сына с маленькой королевой.
–За что вы получите Золотое Руно, если к тому времени еще будете
служить.
–Я вижу, Альбер, вы сегодня решили кормить меня суетными разговорами.
–Что ж, согласитесь, это лучше всего забавляет желудок. Но я слышу
голос Бошана; вы с ним поспорите, и это вас отвлечет.
–О чем же спорить?
–О том, что пишут в газетах.
–Да разве я читаю газеты? –презрительно произнес Люсьен.
–Тем больше оснований спорить.
–Господин Бошан! –доложил камердинер.
–Входите, входите, грозное перо! –сказал Альбер, вставая и идя навстречу
новому гостю. –Вот Дебрэ говорит, что не терпит вас, хотя, по его словам, и не
читает ваших статей.
–Он совершенно прав, –отвечал Бошан, –я тоже браню его, хоть и не
знаю, что он делает. Здравствуйте, командор.
–А, вы уже знаете? –сказал личный секретарь министра, улыбаясь и
пожимая журналисту руку.
–Еще бы!
–А что говорят об этом в свете?
–В каком свете? В лето от рождества Христова тысяча восемьсот тридцать
восьмое их много.
–В свете критико-политическом, где вы –один из львов.
–Говорят, что это вполне заслуженно и что вы сеете достаточно красного,
чтобы выросло немножко голубого.
–Недурно сказано, –заметил Люсьен. –Почему вы не наш, дорогой
Бошан? С вашим умом вы в три-четыре года сделали бы карьеру.
–Я только одного и жду, чтобы последовать вашему совету: министерства,
которое могло бы продержаться полгода. Теперь одно слово, Альбер, тем более
что надо же дать передохнуть бедняге Люсьену. Мы будем завтракать или
обедать? Ведь мне надо в Палату. Как видите, в нашем ремесле не одни только
розы.
–Мы только завтракаем и ждем еще двоих; как только они приедут, мы
сядем за стол.
–А кого именно вы ждете? –спросил Бошан.
–Одного аристократа и одного дипломата, –отвечал Альбер.
–Ну, так нам придется ждать аристократа часа два, а дипломата еще того
дольше. Я вернусь к десерту. Оставьте мне клубники, кофе и сигар. Я перекушу
в Палате.
–Бросьте, Бошан; даже если бы аристократа звали Монморанси, а
дипломата –Меттерних, мы все равно сядем завтракать ровно в половине
одиннадцатого; а пока последуйте примеру Дебрэ, возьмите хереса и бисквит.
–Хорошо, я остаюсь. Сегодня мне совершенно необходимо развлечься.
–Ну вот, и вы, как Дебрэ! А по-моему, когда министерство уныло,
оппозиция должна быть весела.
–Да, но вы не знаете, что мне грозит! Сегодня днем, в Палате депутатов, я
буду слушать речь Данглара, а вечером, у его жены, трагедию пэра Франции.
Черт бы побрал конституционный строй! Ведь говорят, что мы могли выбирать;
так как же мы выбрали Данглара?
–Я понимаю: вам надо запастись веселостью.
–Не пренебрегайте речами Данглара, –сказал Дебрэ. –Ведь он голосует за
вас, он тоже в оппозиции.
–Вот в том-то и беда! И я жду не дождусь, чтобы вы отправили его
разглагольствовать в Люксембургский дворец, тогда уж я посмеюсь вволю.
–Сразу видно, что в Испании дела налажены, –сказал Альбер Бошану. – Вы сегодня ужасно язвительны. Вспомните, что в парижском обществе
поговаривают о моей свадьбе с мадемуазель Эжени Данглар. Не могу же я, по
совести, позволить вам издеваться над красноречием человека, который
когда-нибудь скажет мне: ≪Виконт, вам известно, что я даю за моей дочерью два
миллиона≫.
–Этой свадьбе не бывать, –прервал его Бошан. –Король мог сделать его
бароном, может возвести его в пэры, но аристократа он из него не сделает. А
граф де Морсер слишком большой аристократ, чтобы за два жалких миллиона
согласиться на мезальянс. Виконт де Морсер может жениться только на
маркизе.
–Два миллиона! Это все-таки недурно, –возразил Морсер.
–Это акционерный капитал какого-нибудь театра на Бульварах или
железнодорожной ветки от Ботанического сада до Рапэ.
–Не слушайте его, Морсер, –лениво заговорил Дебрэ, –женитесь. Ведь вы
сочетаетесь браком с денежным мешком. Так не все ли вам равно! Пусть на нем
будет одним гербом меньше и одним нулем больше; в вашем гербе семь
мерлеток; три из них вы уделите жене, и вам еще останется четыре. Это все ж
одной больше, чем у герцога Гиза, а он чуть не сделался французским королем,
и его двоюродный брат был германским императором.
–Да, пожалуй, вы правы, –рассеянно отвечал Альбер.
–Еще бы! К тому же всякий миллионер родовит, как незаконнорожденный.
–Шш! Замолчите, Дебрэ, –сказал, смеясь, Бошан, –вот идет Шато-Рено,
он пронзит вас шпагой своего предка Рено де Монтобана, чтобы излечить вас от
пристрастия к парадоксам.
–Он этим унизит свое достоинство, –отвечал Люсьен, –ибо я
происхождения весьма низкого.
–Ну вот! –воскликнул Бошан. –Министерство запело на мотив Беранже;
господи, куда мы идем!
–Господин де Шато-Рено! Господин Максимилиан Моррель! –доложил
камердинер.
–Значит, все налицо! –сказал Бошан. –И мы сядем завтракать; ведь, если я
не ошибаюсь, вы ждали еще только двоих, Альбер?
–Моррель! –прошептал удивленно Альбер. –Кто это –Моррель?
Но не успел он договорить, как г-н де Шато-Рено, красивый молодой
человек лет тридцати, аристократ с головы до ног, то есть с наружностью Гиша
и умом Мортемара, взял его за руку.
–Разрешите мне, Альбер, –сказал он, –представить вам капитана спаги
Максимилиана Морреля, моего друга и спасителя. Впрочем, такого человека нет
надобности рекомендовать. Приветствуйте моего героя, виконт.
Он посторонился и дал место высокому и представительному молодому
человеку, с широким лбом, проницательным взглядом и черными усами,
которого наши читатели видели в Марселе при достаточно драматических
обстоятельствах, чтобы его, быть может, не забыть. Прекрасно сидевший
живописный мундир, полуфранцузский, полувосточный, обрисовывал его
широкую грудь, украшенную крестом Почетного легиона, и его стройную
талию. Молодой офицер поклонился с изящной учтивостью. Он был грациозен
во всех своих движениях, потому что был силен.
–Господин Моррель, –радушно сказал Альбер, –барон Шато-Рено заранее
знал, что доставит мне особенное удовольствие, познакомив меня с вами; вы его
друг –надеюсь, вы станете и нашим другом.
–Отлично, –сказал Шато-Рено, –и пожелайте, дорогой виконт, чтобы в
случае нужды он сделал для вас то же, что для меня.
–А что он сделал? –спросил Альбер.
–Барон преувеличивает, –сказал Моррель, –право, не стоит об этом
говорить!
–Как не стоит говорить? –воскликнул Шато-Рено. –Жизнь не стоит того,
чтобы о ней говорить?.. Право, вы слишком уж большой философ, дорогой
Моррель… Вы можете так говорить, вы рискуете жизнью каждый день, но я, на
чью долю это выпало совершенно случайно…
–Во всем этом, барон, для меня ясно только одно: что капитан Моррель
спас вам жизнь.
–Да, только и всего, –сказал Шато-Рено.
–А как это случилось? –спросил Бошан.
–Бошан, друг мой, поймите, что я умираю с голоду! –воскликнул Дебрэ. – Не надо длинных рассказов.
–Да разве я вам мешаю сесть за стол?.. –сказал Бошан. –Шато-Рено все
расскажет нам за завтраком.
–Господа, –сказал Морсер, –имейте в виду, что сейчас только четверть
одиннадцатого и мы ждем последнего гостя.
–Ах да, дипломата, –сказал Дебрэ.
–Дипломата или что-нибудь еще, это мне неизвестно. Знаю только, что я
возложил на него поручение, которое он выполнил так удачно, что, будь я
королем, я сделал бы его кавалером всех моих орденов, если бы даже в моем
распоряжении были сразу и Золотое Руно и Подвязка.
–В таком случае, раз мы еще не садимся за стол, –сказал Дебрэ, –налейте
себе рюмку хереса, как сделали мы, и расскажите нам свою повесть, барон.
–Вы все знаете, что недавно мне вздумалось съездить в Африку.
–Это путь, который вам указали ваши предки, дорогой Шато-Рено, – любезно вставил Морсер.
–Да, но едва ли вы, подобно им, делали это ради освобождения гроба
господня.
–Вы правы, Бошан, –сказал молодой аристократ, –я просто хотел
по-любительски пострелять из пистолета. Как вам известно, я не выношу дуэли
с тех пор, как два моих секунданта, выбранные мною для того, чтобы уладить
дело, заставили меня раздробить руку одному из моих лучших друзей…
бедному Францу д’Эпине, вы все его знаете.
–Ах да, верно, –сказал Дебрэ, –вы с ним когда-то дрались… А из-за чего?
–Хоть убейте, не помню, –отвечал Шато-Рено. –Но зато отлично помню,
что, желая как-нибудь проявить свои таланты в этой области, я решил испытать
на арабах новые пистолеты, которые мне только что подарили. Поэтому я
отправился в Оран, из Орана доехал до Константины и прибыл как раз в то
время, когда снимали осаду. Я начал отступать вместе со всеми. Двое суток я
кое-как сносил днем дождь, а ночью снег; но на третье утро моя лошадь околела
от холода: бедное животное привыкло к попонам, к теплой конюшне… Это был
арабский конь, но он не узнал родины, встретившись в Аравии с
десятиградусным морозом.
–Так вот почему вы хотите купить моего английского скакуна, –сказал
Дебрэ. –Вы надеетесь, что он будет лучше вашего араба переносить холод.
–Вы ошибаетесь, я поклялся никогда больше не ездить в Африку.
–Вы так струхнули? –спросил Бошан.
–Да, признаюсь, –отвечал Шато-Рено, –и было отчего! Итак, лошадь моя
околела; я шел пешком; на меня во весь опор налетели шесть арабов, чтобы
отрубить мне голову; двоих я застрелил из ружья, двоих –в упор из пистолетов,
но оставалось еще двое, а я был безоружен. Один схватил меня за волосы, –вот
почему я теперь стригу их так коротко: как знать, что может случиться, –а
другой приставил мне к шее свой ятаган, и я уже чувствовал жгучий холод
стали, как вдруг вот этот господин, в свою очередь, налетел на них, убил
выстрелом из пистолета того, который держал меня за волосы, и разрубил
голову тому, который собирался перерезать мне горло ятаганом. Он считал
своим долгом в этот день спасти чью-нибудь жизнь; случаю угодно было, чтобы
это оказалась моя; когда я буду богат, я закажу Клагману или Марокетти статую
Случая.
–Это было пятого сентября, –сказал, улыбаясь, Моррель, –в годовщину
того дня, когда чудом был спасен мой отец; и каждый год, по мере моих сил, я
стараюсь ознаменовать этот день, сделав что-нибудь…
–Героическое, не правда ли? –прервал Шато-Рено. –Короче говоря, мне
повезло, но это еще не все. После того как он спас меня от ножа, он спас меня
от холода, отдав мне не половину своего плаща, как делал святой Мартин, а
весь плащ целиком; а затем и от голода, разделив со мной… угадайте что?
–Паштет от Феликса? –спросил Бошан.
–Нет, свою лошадь, от которой каждый из нас с большим аппетитом съел
по куску; это было нелегко!
–Съесть кусок лошади? –спросил, смеясь, Морсер.
–Нет, пойти на такую жертву, –отвечал Шато-Рено. –Спросите у Дебрэ,
пожертвует ли он своим английским скакуном для незнакомца?
–Для незнакомца –нет, –сказал Дебрэ, –а для друга –может быть.
–Я предчувствовал, что вы станете моим другом, барон, –сказал
Моррель. –Кроме того, как я уже имел честь вам сказать, называйте это
героизмом или жертвой, но в тот день я должен был чем-нибудь отплатить
судьбе за неожиданное счастье, когда-то посетившее нас.
–Эта история, на которую намекает Моррель, –продолжал Шато-Рено, – совершенно изумительна, и, когда вы с ним поближе познакомитесь, он вам ее
как-нибудь расскажет; а пока что довольно воспоминаний, займемся нашими
желудками. В котором часу вы завтракаете, Альбер?
–В половине одиннадцатого.
–Точно? –спросил Дебрэ, вынимая часы.
–Вы подарите мне еще пять минут льготных, –сказал Морсер, –ведь я
тоже жду спасителя.
–Чьего?
–Моего собственного, черт возьми, –отвечал Морсер. –Или, по-вашему,
меня нельзя от чего-нибудь спасти, как всякого другого, и только одни арабы
рубят головы? Наш завтрак –завтрак филантропический, и за нашим столом
будут сидеть, я надеюсь, два благодетеля человечества.
–Как же быть? –сказал Дебрэ. –У нас ведь только одна Монтионовская
премия?
–Что ж, ее отдадут тому, кто ничего не сделал, чтобы ее заслужить, – сказал Бошан. –Обычно Академия так и выходит из затруднения.
–А откуда явится ваш спаситель? –спросил Дебрэ. –Прошу прощения за
свою настойчивость; я помню, вы уже раз мне ответили, но так туманно, что я
позволил себе переспросить вас.
–По правде сказать, я и сам не знаю, –отвечал Альбер, –три месяца тому
назад, когда я его приглашал, он был в Риме; но кто может сказать, где он успел
побывать за это время?
–И вы думаете, он способен быть пунктуальным? –спросил Дебрэ.
–Я думаю, что он способен на все.
–Имейте в виду, что даже с пятью минутами льготы остается ждать только
десять минут.
–Так я воспользуюсь ими и расскажу вам про моего гостя.
–Простите, –сказал Бошан, –а можно из вашего рассказа сделать
фельетон?
–Даже очень, –отвечал Морсер, –и прелюбопытный.
–Так рассказывайте; надо же мне чем-нибудь вознаградить себя, раз я не
попаду в Палату.
–Я был в Риме во время последнего карнавала.
–Это мы знаем, –прервал Бошан.
–Да, но вы не знаете, что я был похищен разбойниками.
–Разбойников нет, –заметил Дебрэ.
–Нет, есть, существуют, и еще какие страшные, я хочу сказать – восхитительные. Они показались мне до ужаса прекрасными.
–Послушайте, дорогой Альбер, –сказал Дебрэ, –сознайтесь, что ваш
повар запоздал, что устрицы еще не привезены из Марени или Остенде и что вы
по примеру госпожи де Ментенон хотите заменить еду сказкой. Сознавайтесь
же, мы настолько учтивы, что извиним вас и выслушаем вашу историю, как бы
фантастична она ни была.
–А я вам говорю, что хоть она и фантастична, в ней все правда от начала
до конца. Итак, разбойники взяли меня в плен и отвели в весьма неуютное
место, называемое катакомбами Сан-Себастьяно.
–Я их знаю, –сказал Шато-Рено, –я там чуть было не схватил лихорадку.
–А я на самом деле схватил, –продолжал Альбер. –Мне заявили, что я
пленник и что за меня требуется выкуп –пустяки, четыре тысячи римских
пиастров, двадцать шесть тысяч турских ливров. К несчастью, у меня
оставалось только полторы тысячи, путешествие мое подходило к концу и
кредит истощился. Я написал Францу… Да, ведь Франц был при этом, и вы
можете спросить у него, присочинил ли я хоть слово. Я написал ему, что если в
шесть часов утра он не привезет четырех тысяч пиастров, то в десять минут
седьмого я буду сопричислен к лику блаженных святых и славных мучеников.
Поверьте, что Луиджи Вампа –так звали атамана разбойников –честно сдержал
бы свое обещание.
–Но Франц привез четыре тысячи пиастров? –сказал Шато-Рено. –Еще
бы! Достать четыре тысячи пиастров не хитрость, когда зовешься Францем
д’Эпине или Альбером де Морсером.
–Нет, он просто приехал в сопровождении того гостя, о котором я говорю
и которого я надеюсь вам представить.
–Так этот господин –Геркулес, убивающий Кака, или Персей,
освобождающий Андромеду?
–Нет, он с меня ростом.
–Вооружен до зубов?
–С ним не было и вязальной спицы.
–Но он заплатил выкуп?
–Он сказал два слова на ухо атаману, и меня освободили.
–Перед ним даже извинились, что задержали тебя, –прибавил Бошан.
–Вот именно, –подтвердил Альбер.
–Уж не Ариосто ли он?
–Нет, просто граф Монте-Кристо.
–Такого имени нет, –сказал Дебрэ.
–По-моему, тоже, –прибавил Шато-Рено с уверенностью человека,
знающего наизусть все родословные книги Европы, –кто слышал когда-нибудь
о графах Монте-Кристо?
–Может быть, он родом из Святой земли, –сказал Бошан, –вероятно,
кто-нибудь из его предков владел Голгофой, как Мортемары –Мертвым морем.
–Простите, господа, –сказал Максимилиан, –но мне кажется, что я могу
вывести вас из затруднения. Монте-Кристо –островок, о котором часто
говорили моряки, служившие у моего отца; песчинка в Средиземном море, атом
в бесконечности.
–Вы совершенно правы, –сказал Альбер, –и человек, о котором я вам
рассказываю, –господин и повелитель этой песчинки, этого атома. Он,
по-видимому, купил себе графский титул где-нибудь в Тоскане.
–Так он богат, ваш граф?
–Думаю, что богат.
–Да ведь это должно быть видно?
–Ошибаетесь, Дебрэ.
–Я вас не понимаю.
–Читали вы ≪Тысячу и одну ночь≫?
–Что за вопрос!
–А разве можно сказать, кто там перед вами –богачи или бедняки? Что у
них: пшеничные зерна или рубины и алмазы? Вам кажется –это жалкие
рыбаки, и вдруг они вводят вас в какую-нибудь таинственную пещеру, и перед
вашими глазами сокровища, на которые можно купить всю Индию.
–Ну и что же?
–А то, что мой граф Монте-Кристо один из таких рыбаков; у него даже
имя оттуда; его зовут Синдбад-мореход, и у него есть пещера, полная золота.
–А вы видели эту пещеру, Морсер? –спросил Бошан.
–Я –нет, а Франц видел. Но смотрите, ни слова об этом при нем! Франца
ввели туда с завязанными глазами, ему прислуживали немые и женщины, перед
которыми сама Клеопатра –просто девка. Впрочем, насчет женщин он не
вполне уверен, потому что они появились только после того, как он отведал
гашиша; так что он, может быть, принял за женщин какие-нибудь статуи.
Молодые люди смотрели на Морсера, и в их глазах ясно читалось: ≪С ума
ты сошел или просто нас дурачишь?≫
–В самом деле, –задумчиво сказал Моррель, –я слышал от одного старого
моряка, по имени Пенелон, нечто похожее на то, о чем говорит господин де
Морсер.
–Я очень рад, что господин Моррель меня поддерживает, –сказал
Альбер. –Вам, верно, не нравится, что он бросает эту путеводную нить в мой
лабиринт?
–Простите, дорогой друг, –сказал Дебрэ, –но вы рассказываете такие
невероятные вещи…
–Невероятные для вас, потому что ваши посланники и консулы вам об
этом не пишут; им некогда, они заняты тем, что притесняют своих
путешествующих соотечественников.
–Вот вы и рассердились и нападаете на бедных наших представителей. Да
как же они могут защищать ваши интересы? Палата все время урезывает им
содержание; дошло до того, что на эти должности больше не находится
желающих. Хотите быть послом, Альбер? Я устрою вам назначение в
Константинополь.
–Вот еще! Чтобы султан, чуть только я заступлюсь за Магомета-Али,
прислал мне шнурок и чтобы мои же секретари меня удушили!
–Ну вот видите, –сказал Дебрэ.
–Да, но, несмотря на все это, мой граф Монте-Кристо существует…
–Все на свете существуют! Нашли диковину!
–Все существуют, конечно, но не у всех есть чернокожие невольники,
княжеские картинные галереи, музейное оружие, лошади ценою в шесть тысяч
франков, наложницы-гречанки.
–А вы ее видели, наложницу-гречанку?
–Да, и видел и слышал; видел в театре Валле, а слышал однажды, когда
завтракал у графа.
–Так он ест, ваш необыкновенный человек?
–По правде говоря, ест так мало, что об этом и говорить не стоит.
–Увидите, он окажется вампиром.
–Смейтесь, если хотите, но то же сказала графиня Г., которая, как вам
известно, знавала лорда Рутвена.
–Поздравляю, Альбер, это блестяще для человека, не занимающегося
журналистикой, –воскликнул Бошан. –Стоит пресловутой морской змеи в
≪Конституционалисте≫. Вампир –просто великолепно!
–Глаза красноватые с расширяющимися и суживающимися, по желанию,
зрачками, –произнес Дебрэ, –орлиный нос, большой открытый лоб, в лице ни
кровинки, черная бородка, зубы блестящие и острые и такие же манеры.
–Так оно и есть, Люсьен, –сказал Морсер, –все приметы совпадают в
точности. Да, манеры острые и колкие. В обществе этого человека у меня часто
пробегал мороз по коже; а один раз, когда мы вместе смотрели казнь, я думал,
что упаду в обморок не столько от работы палача и от криков осужденного, как
от вида графа и его хладнокровных рассказов о всевозможных способах казни.
–А не водил он вас в развалины Колизея, чтобы пососать вашу кровь,
Морсер? –спросил Бошан.
–А когда отпустил, не заставил вас расписаться на каком-нибудь
пергаменте огненного цвета, что вы отдаете ему свою душу, как Исав
первородство?
–Смейтесь, смейтесь, сколько вам угодно, –сказал Морсер, слегка
обиженный. –Когда я смотрю на вас, прекрасные парижане, завсегдатаи
Гантского бульвара, посетители Булонского леса, и вспоминаю этого человека,
то, право, мне кажется, что мы люди разной породы.
–И я этим горжусь! –сказал Бошан.
–Во всяком случае, –добавил Шато-Рено, –ваш граф Монте-Кристо в
минуты досуга прекрасный человек, если, конечно, не считать его делишек с
итальянскими разбойниками.
–Никаких итальянских разбойников нет! –сказал Дебрэ.
–И вампиров тоже нет! –поддержал Бошан.
–И графа Монте-Кристо тоже нет, –продолжал Дебрэ. –Слышите, Альбер:
бьет половина одиннадцатого.
–Сознайтесь, что вам приснился страшный сон, и идемте завтракать, – сказал Бошан.
Но еще не замер гул стенных часов, как дверь распахнулась и Жермен
доложил:
–Его сиятельство граф Монте-Кристо!
Все присутствующие невольно вздрогнули и этим показали, насколько
проник им в души рассказ Морсера. Сам Альбер не мог подавить внезапного
волнения.
Никто не слышал ни стука кареты, ни шагов в прихожей; даже дверь
отворилась бесшумно.
На пороге появился граф; он был одет очень просто, но даже
взыскательный глаз не нашел бы ни малейшего изъяна в его костюме. Все
отвечало самому изысканному вкусу, все –платье, шляпа и белье –было
сделано руками самых искусных поставщиков.
Ему было на вид не более тридцати пяти лет, и особенно поразило всех его
сходство с портретом, который набросал Дебрэ.
Граф, улыбаясь, подошел прямо к Альберу, который встал навстречу и
горячо пожал ему руку.
–Точность –вежливость королей, как утверждал, насколько мне известно,
один из ваших монархов, –сказал Монте-Кристо, –но путешественники, при
всем своем желании, не всегда могут соблюсти это правило. Все же я надеюсь,
дорогой виконт, что, учитывая мое искреннее желание быть точным, вы
простите мне те две или три секунды, на которые я, кажется, все-таки опоздал.
Пятьсот лье не всегда можно проехать без препятствий, тем более во Франции,
где, говорят, запрещено бить кучеров.
–Граф, –отвечал Альбер, –я как раз сообщал о вашем предстоящем
приходе моим друзьям, которых я пригласил сюда по случаю вашего любезного
обещания навестить меня. Позвольте вам их представить: граф Шато-Рено, чье
дворянство восходит к двенадцати пэрам и чьи предки сидели за Круглым
столом; господин Люсьен Дебрэ –личный секретарь министра внутренних дел;
господин Бошан –опасный журналист, гроза французского правительства; он
широко известен у себя на родине, но вы в Италии, быть может, никогда не
слышали о нем, потому что там его газета запрещена; наконец, господин
Максимилиан Моррель –капитан спаги.
При этом имени граф, раскланивавшийся со всеми очень вежливо, но с
чисто английским бесстрастием и холодностью, невольно сделал шаг вперед, и
легкий румянец мелькнул, как молния, на его бледных щеках.
–Вы носите мундир французов-победителей, –сказал он Моррелю. –Это
прекрасный мундир.
Трудно было сказать, какое чувство придало такую глубокую звучность
голосу графа и вызвало, как бы помимо его воли, особый блеск в его глазах,
таких прекрасных, спокойных и ясных, когда ничто их не затуманивало.
–Вы никогда не видали наших африканцев? –спросил Альбер.
–Никогда, –отвечал граф, снова вполне овладев собою.
–Под этим мундиром бьется одно из самых благородных и бесстрашных
сердец нашей армии.
–О виконт! –прервал Моррель.
–Позвольте мне договорить, капитан… И мы сейчас узнали, –продолжал
Альбер, –о таком геройском поступке господина Морреля, что, хотя я вижу его
сегодня первый раз в жизни, я прошу у него разрешения представить его вам,
граф, как моего друга.
И при этих словах странно неподвижный взор, мимолетный румянец и
легкое дрожание век опять выдали волнение Монте-Кристо.
–Вот как! –сказал он. –Значит, капитан –благородный человек. Тем
лучше!
Это восклицание, отвечавшее скорее на собственную мысль графа, чем на
слова Альбера, всем показалось странным, особенно Моррелю, который
удивленно посмотрел на Монте-Кристо. Но в то же время это было сказано так
мягко и даже нежно, что, несмотря на всю странность этого восклицания, не
было возможности на него рассердиться.
–Какие у него могли быть основания в этом сомневаться? –спросил Бошан
у Шато-Рено.
–В самом деле, –отвечал тот, своим наметанным и зорким глазом
аристократа сразу определивший в Монте-Кристо все, что поддавалось
определению, –Альбер нас не обманул, и этот граф –необыкновенный человек;
как вам кажется, Моррель?
–По-моему, у него открытый взгляд и приятный голос, так что он мне
нравится, несмотря на странное замечание на мой счет.
–Господа, –сказал Альбер, –Жермен докладывает, что завтрак подан.
Дорогой граф, разрешите указать вам дорогу.
Все молча прошли в столовую и заняли свои места.
–Господа, –заговорил, усаживаясь, граф, –разрешите мне сделать вам
признание, которое может послужить мне извинением за возможные мои
оплошности: я здесь чужой, больше того, я первый раз в Париже. Поэтому с
французской жизнью я совершенно незнаком; до сих пор я всегда вел
восточный образ жизни, совершенно противоположный французским нравам и
обычаям. И я заранее прошу извинить меня, если вы найдете во мне слишком
много турецкого, неаполитанского или арабского. А засим приступим к
завтраку.
–Как он говорит! –прошептал Бошан. –Положительно это вельможа!
–Чужеземный вельможа, –добавил Дебрэ.
–Вельможа всех стран света, господин Дебрэ, –заключил Шато-Рено.
II. З в・ р・ к・ Как читатели, вероятно, помнят, граф был очень умерен в еде. Поэтому
Альбер выразил опасение, что парижский образ жизни с самого начала
произведет на него дурное впечатление своей наиболее материальной, хотя в то
же время наиболее необходимой стороной.
–Дорогой граф, –сказал он, –я сильно опасаюсь, что кухня улицы Эльдер
понравится вам меньше кухни Пьяцца-ди-Спанья. Мне следовало заранее
осведомиться о ваших вкусах и заказать блюда, которые вы предпочитаете.
–Если бы вы знали меня ближе, –ответил, улыбаясь, граф, –вас не
заботили бы такие пустяки. В моих путешествиях мне приходилось питаться
макаронами в Неаполе, полентой в Милане, оллаподридой в Валенсии, пилавом
в Константинополе, карриком в Индии и ласточкиными гнездами в Китае. Для
такого космополита, как я, вопроса о кухне не существует. Где бы я ни был, я ем
все, только ем понемногу; а как раз сегодня, когда вы сетуете на мою
умеренность, у меня волчий аппетит, потому что со вчерашнего утра я ничего
не ел.
–Как со вчерашнего утра? –воскликнули все. –Неужели вы ничего не ели
целые сутки?
–Да, –отвечал Монте-Кристо. –Мне пришлось свернуть с дороги, чтобы
собрать некоторые сведения в окрестностях Нима, это несколько задержало
меня, и я не хотел нигде останавливаться.
–И вы пообедали в карете? –спросил Морсер.
–Нет, я спал; я всегда засыпаю, когда мне скучно и нет охоты развлекаться
или когда я голоден и нет охоты есть.
–Так вы, значит, можете заставить себя заснуть? –спросил Моррель.
–Почти что так.
–И у вас есть для этого какое-нибудь средство?
–Самое верное.
–Вот что пригодилось бы нам, африканцам, –сказал Моррель, –у нас ведь
не всегда бывает пища, а питье –и того реже.
–Несомненно, –сказал Монте-Кристо, –но, к сожалению, мое средство,
чудесное для такого человека, как я, живущего совсем особой жизнью, было бы
опасно применить в армии; она не проснулась бы в нужную минуту.
–А можно узнать, что это за средство? –спросил Дебрэ.
–Разумеется, –сказал Монте-Кристо, –я не делаю из него тайны: это
смесь отличнейшего опиума, за которым я сам ездил в Кантон, чтобы быть
уверенным в его качестве, и лучшего гашиша, собираемого между Тигром и
Евфратом; их смешивают в равных долях и делают пилюли, которые вы и
глотаете, когда нужно. Действие наступает через десять минут. Спросите у
барона Франца д’Эпине; он, кажется, пробовал их однажды.
–Да, –сказал Альбер, –он говорил мне; он сохранил о них самое приятное
воспоминание.
–Значит, –сказал Бошан, который, как полагается журналисту, был очень
недоверчив, –это снадобье у вас всегда при себе?
–Всегда, –отвечал Монте-Кристо.
–Не будет ли с моей стороны нескромностью попросить вас показать нам
эти драгоценные пилюли? –продолжал Бошан, надеясь захватить чужестранца
врасплох.
–Извольте.
И граф вынул из кармана очаровательную бонбоньерку, выточенную из
цельного изумруда, с золотой крышечкой, которая, отвинчиваясь, пропускала
шарик зеленоватого цвета величиною с горошину. Этот шарик издавал острый,
въедливый запах. В изумрудной бонбоньерке лежало четыре или пять шариков,
но она могла вместить и дюжину.
Бонбоньерка обошла стол по кругу, но гости брали ее друг у друга скорее
для того, чтобы взглянуть на великолепный изумруд, чем чтобы посмотреть или
понюхать пилюли.
–И это угощение вам готовит ваш повар? –спросил Бошан.
–О нет, –сказал Монте-Кристо, –я не доверяю лучших моих наслаждений
недостойным рукам. Я неплохой химик и сам приготовляю эти пилюли.
–Великолепный изумруд! –сказал Шато-Рено. –Такого крупного я никогда
не видал, хотя у моей матери есть недурные фамильные драгоценности.
–У меня их было три таких, –пояснил Монте-Кристо, –один я подарил
падишаху, который украсил им свою саблю; второй –его святейшеству папе,
который велел вставить его в свою тиару, против почти равноценного ему, но
все же не такого красивого изумруда, подаренного его предшественнику Пию
Седьмому императором Наполеоном; третий я оставил себе и велел выдолбить.
Это наполовину обесценило его, но так было удобнее для того употребления,
которое я хотел из него сделать.
Все с изумлением смотрели на Монте-Кристо; он говорил так просто, что
ясно было: его слова либо чистая правда, либо бред безумца; однако изумруд,
который он все еще держал в руках, заставлял придерживаться первого из этих
предположений.
–Что же дали вам эти два властителя взамен вашего великолепного
подарка? –спросил Дебрэ.
–Падишах подарил свободу женщине, –отвечал граф, –святейший папа – жизнь мужчине. Таким образом, раз в жизни мне довелось быть столь же
могущественным, как если бы я был рожден для трона.
–И тот, кого вы спасли, был Пеппино, не правда ли? –воскликнул
Морсер. –Это к нему вы применили ваше право помилования?
–Все может быть, –ответил, улыбаясь, Монте-Кристо.
–Граф, вы не можете себе представить, как мне приятно слушать вас, – сказал Альбер. –Я уже рекомендовал вас моим друзьям как человека
необыкновенного, чародея из ≪Тысячи и одной ночи≫, средневекового колдуна;
но парижане так склонны к парадоксам, что принимают за плод воображения
самые бесспорные истины, когда эти истины не укладываются в рамки их
повседневного существования. Вот, например, Бошан ежедневно печатает, а
Дебрэ читает, что на бульваре остановили и ограбили запоздавшего члена
Жокей-клуба; что на улице Сен-Дени или в Сен-Жерменском предместье убили
четырех человек; что поймали десять, пятнадцать, двадцать воров в кафе на
бульваре Тампль или в Термах Юлиана; а между тем они отрицают
существование разбойников в Мареммах, в римской Кампанье или Понтийских
болотах. Пожалуйста, граф, скажите им сами, что я был взят в плен этими
разбойниками и что, если бы не ваше великодушное вмешательство, я, по всей
вероятности, в настоящую минуту ждал бы в катакомбах Сан-Себастьяно
воскресения мертвых, вместо того чтобы угощать их в моем жалком домишке
на улице Эльдер.
–Полноте, –сказал Монте-Кристо, –вы обещали мне никогда не
вспоминать об этой безделице.
–Я не обещал, –воскликнул Морсер. –Вы смешиваете меня с кем-нибудь
другим, кому оказали такую же услугу. Наоборот, прошу вас, поговорим об
этом. Может быть, вы не только повторите кое-что из того, что мне известно, но
и расскажете многое, чего я не знаю.
–Но, мне кажется, –сказал с улыбкой граф, –вы играли во всей этой
истории достаточно важную роль, чтобы знать не хуже меня все, что
произошло.
–А если я скажу то, что знаю, вы обещаете рассказать все, чего я не
знаю? –спросил Морсер.
–Это будет справедливо, –ответил Монте-Кристо.
–Ну, так вот, –продолжал Морсер, –расскажу, хотя все это очень нелестно
для моего самолюбия. Я воображал в течение трех дней, что со мной
заигрывает некая маска, которую я принимал за аристократку, происходящую по
прямой линии от Туллии или Поппеи, между тем как меня просто-напросто
интриговала сельская красотка, чтобы не сказать крестьянка. Скажу больше, я
оказался совсем уже простофилей и принял за крестьянку молодого бандита,
стройного и безбородого мальчишку лет пятнадцати. Когда я настолько осмелел,
что попытался запечатлеть на его невинном плече поцелуй, он приставил к моей
груди пистолет и с помощью семи или восьми товарищей повел или, вернее,
поволок меня в катакомбы Сан-Себастьяно. Там я увидел их атамана,
чрезвычайно ученого человека. Он был занят тем, что читал ≪Записки Цезаря≫,
и соблаговолил прервать чтение, чтобы заявить мне, что если на следующий
день, к шести часам утра, я не внесу в его кассу четырех тысяч пиастров, то в
четверть седьмого меня не будет в живых. У Франца есть мое письмо с
припиской маэстро Луиджи Вампа. Если вы сомневаетесь, я напишу Францу,
чтобы он дал засвидетельствовать подписи. Вот и все, что я знаю; но я не знаю,
каким образом вам, граф, удалось снискать столь глубокое уважение римских
разбойников, которые мало что уважают. Сознаюсь, мы с Францем были
восхищены.
–Все это очень просто. Я знаю знаменитого Луиджи Вампа уже более
десяти лет. Как-то, когда он был мальчишкой-пастухом, я дал ему золотую
монету за то, что он указал мне дорогу, а он, чтобы не остаться у меня в долгу,
отдарил меня кинжалом с резной рукояткой собственной работы; этот кинжал
вы, вероятно, видели в моей коллекции оружия. Впоследствии он не то забыл
этот обмен подарками –залог дружбы между нами, –не то не узнал меня и
пытался взять в плен; но вышло наоборот: я захватил его и еще десяток
разбойников. Я мог отдать его в руки римского правосудия, которое всегда
действует проворно, а для него особенно постаралось бы, но я не сделал этого:
я отпустил их всех с миром.
–С условием, чтобы они больше не грешили, –засмеялся журналист. –И я
с удовольствием вижу, что они честно сдержали слово.
–Нет, –возразил Монте-Кристо, –только с тем условием, чтобы они
никогда не трогали ни меня, ни моих друзей. Может быть, мои слова покажутся
вам странными, господа социалисты, прогрессисты, гуманисты, но я никогда не
забочусь о ближних, никогда не пытаюсь защищать общество, которое меня не
защищает и вообще занимается мною только тогда, когда может повредить мне.
Если я отказываю и обществу и ближнему в уважении и только сохраняю
нейтралитет, они все-таки еще остаются у меня в неоплатном долгу.
–Слава богу! –воскликнул Шато-Рено. –Наконец-то я слышу храброго
человека, который честно и неприкрыто проповедует эгоизм. Прекрасно, браво,
граф!
–По крайней мере откровенно, –сказал Моррель, –но я уверен, что граф
не раскаивался, однажды изменив своим принципам, которые он сейчас так
решительно высказал.
–В чем же я изменил им? –спросил Монте-Кристо, который время от
времени так внимательно взглядывал на Морреля, что бесстрашный молодой
воин уже несколько раз опускал глаза под светлым и ясным взором графа.
–Но мне кажется, –возразил Моррель, –что, спасая господина де
Морсера, вам совершенно незнакомого, вы служили и ближнему и обществу.
–Коего он является лучшим украшением, –торжественно заявил Бошан,
залпом осушая бокал шампанского.
–Вы противоречите себе, граф, –воскликнул Альбер, –вы, самый
логичный человек, какого я знаю; и сейчас вам докажу, что вы далеко не эгоист,
а, напротив того, филантроп. Вы называете себя сыном Востока, говорите, что
вы левантинец, малаец, индус, китаец, дикарь; ваше имя –Синдбад-мореход,
граф Монте-Кристо; и вот, едва вы попали в Париж, в вас сказывается основное
достоинство или основной недостаток, присущий нам, эксцентричным
парижанам: вы приписываете себе не свойственные вам пороки и скрываете
свои добродетели.
–Дорогой виконт, –возразил Монте-Кристо, –в моих словах или
поступках я не вижу ничего достойного такой похвалы. Вы были не чужой для
меня: я был знаком с вами, я уступил вам две комнаты, угощал вас завтраком,
предоставил вам один из моих экипажей, мы вместе любовались масками на
Корсо и вместе смотрели из окна на Пьяцца-дель-Пополо на казнь, так сильно
взволновавшую вас, что вам едва не сделалось дурно. И вот, я спрашиваю вас
всех, мог ли я оставить моего гостя в руках этих ужасных разбойников, как вы
их называете? Кроме того, как вам известно, когда я спасал вас, у меня была
задняя мысль, что вы окажете мне услугу и, когда я приеду во Францию,
введете меня в парижский свет. Прежде вы могли думать, что это просто
мимолетное предположение, но теперь вы видите, что это чистейшая
реальность, и вам придется покориться, чтобы не нарушить вашего слова.
–И я сдержу его, –сказал Морсер, –но боюсь, дорогой граф, что вы будете
крайне разочарованы, –ведь вы привыкли к живописным местностям,
необычайным приключениям, к фантастическим горизонтам. У нас нет ничего
похожего на то, к чему вас приучила ваша богатая событиями жизнь. Монмартр
–наш Чимборазо, Монвалериен –наши Гималаи; Гренельская равнина –наша
Великая Пустыня, да и тут роют артезианский колодец для караванов. У нас
есть воры, и даже много, хоть и не так много, как говорят; но эти воры боятся
самого мелкого сыщика куда больше, чем самого знатного вельможи; словом,
Франция –страна столь прозаическая, а Париж –город столь цивилизованный,
что во всех наших восьмидесяти пяти департаментах (разумеется, я исключаю
Корсику из числа французских провинций), –во всех наших департаментах вы
не найдете даже небольшой горы, на которой не было бы телеграфа и
сколько-нибудь темной пещеры, в которую полицейский комиссар не провел бы
газ. Так что я могу оказать вам лишь одну услугу, дорогой граф, и тут я весь в
вашем распоряжении: ввести вас всюду, или лично, или через друзей. Впрочем,
вам для этого никто не нужен: с вашим именем, с вашим богатством и вашим
умом (Монте-Кристо поклонился с легкой иронической улыбкой) человек не
нуждается в том, чтобы его представляли, и будет везде хорошо принят. В
сущности, я могу быть вам полезен только в одном. Если вам может
пригодиться мое знакомство с парижской жизнью, кое-какой опыт в вопросах
комфорта и знание магазинов, то я всецело в вашем распоряжении, чтобы
помочь вам прилично устроиться. Не смею предложить вам разделить со мной
эту квартиру, как вы в Риме разделили со мной свою (хоть я и не проповедую
эгоизма, я все же эгоист до мозга костей): здесь, кроме меня самого, не
поместилась бы и тень, разве что женская.
–Эта оговорка наводит на мысль о супружестве, –сказал граф. –В самом
деле, в Риме вы мне намекали на некие брачные планы; должен ли я поздравить
вас с наступающим счастьем?
–Это все еще только планы.
–И весьма неопределенные, –вставил Дебрэ.
–Нисколько, –сказал Морсер, –мой отец очень желает этого, и я надеюсь
скоро познакомить вас если не с моей женой, то с невестой: мадемуазель Эжени
Данглар.
–Эжени Данглар! –подхватил Монте-Кристо. –Позвольте, ее отец –барон
Данглар?
–Да, –отвечал Морсер, –но барон новейшей формации.
–Не все ли равно, –возразил Монте-Кристо, –если он оказал такие услуги
государству, что заслужил это отличие.
–Огромные, –сказал Бошан. –Хоть он и был в душе либерал, но в тысяча
восемьсот двадцать девятом году провел для Карла Десятого заем в шесть
миллионов; за это король сделал его бароном и кавалером Почетного легиона,
так что он носит свою награду не в жилетном кармане, как можно было бы
думать, но честь честью, в петличке фрака.
–Ах, Бошан, Бошан, –засмеялся Морсер, –приберегите это для ≪Корсара≫
и ≪Шаривари≫, но при мне пощадите моего будущего тестя.
Потом он обратился к Монте-Кристо:
–Вы сейчас произнесли его имя так, как будто вы знакомы с бароном.
–Я с ним не знаком, –небрежно сказал Монте-Кристо, –но, вероятно,
скоро познакомлюсь, потому что мне в его банке открыт кредит банкирскими
домами Ричард и Блаунт в Лондоне, Арштейн и Эскелес в Вене и Томсон и
Френч в Риме.
Произнося два последних имени, граф искоса взглянул на Морреля.
Если чужестранец думал произвести на Максимилиана Морреля
впечатление, то он не ошибся. Максимилиан вздрогнул, как от электрического
разряда.
–Томсон и Френч? –сказал он. –Вы знаете этот банкирский дом, граф?
–Это мои банкиры в столице христианского мира, –спокойно ответил
граф. –Я могу быть вам чем-нибудь полезен у них?
–Быть может, граф, вы могли бы помочь нам в розысках, оставшихся до
сих пор бесплодными. Этот банкирский дом некогда оказал нашей фирме
огромную услугу, но почему-то всегда отрицал это.
–Я в вашем распоряжении, –ответил с поклоном Монте-Кристо.
–Однако, –заметил Морсер, –заговорив о господине Дангларе, мы
слишком отвлеклись. Речь шла о том, чтобы подыскать графу Монте-Кристо
приличное помещение. Давайте подумаем, где поселиться новому гостю
великого Парижа?
–В Сен-Жерменском предместье граф может найти недурной особняк с
садом, –сказал Шато-Рено.
–Вы только и знаете что свое несносное Сен-Жерменское предместье,
Шато-Рено, –сказал Дебрэ. –Не слушайте его, граф, и устройтесь на Шоссе
д’Антен: это подлинный Париж.
–Бульвар Оперы, –заявил Бошан, –второй этаж, дом с балконом. Граф
велит там положить подушки из серебряной парчи и, дымя чубуком или глотая
свои пилюли, будет любоваться дефилирующей перед ним столицей.
–А вам разве ничего не приходит в голову, Моррель, что вы ничего не
предлагаете? –спросил Шато-Рено.
–Нет, напротив, –сказал, улыбаясь, молодой человек, –у меня есть одна
мысль, но я ждал, не соблазнится ли граф каким-нибудь из ваших блестящих
предложений. А теперь я возьму на себя смелость предложить ему небольшую
квартирку в прелестном помпадуровском особняке, который вот уже год
снимает на улице Меле моя сестра.
–У вас есть сестра? –спросил граф.
–Да, граф, и прекрасная сестра.
–Замужем?
–Уже девятый год.
–И счастлива? –снова спросил граф.
–Так счастлива, как только вообще возможно, –отвечал Максимилиан, – она вышла замуж за человека, которого любила, за того, кто не покинул нас в
нашем несчастье –за Эмманюеля Эрбо.
Монте-Кристо чуть заметно улыбнулся.
–Я живу у нее, когда нахожусь в отпуску, –продолжал Максимилиан, –и
готов служить вам, граф, вместе с моим зятем, если вам что-либо понадобится.
–Одну минуту! –прервал Альбер, раньше чем Монте-Кристо успел
ответить. –Подумайте, что вы делаете, Моррель. Вы хотите заточить
путешественника, Синдбада-морехода в семейную обстановку. Человека,
который приехал смотреть Париж, вы хотите превратить в патриарха.
–Вовсе нет, –улыбнулся Моррель, –моей сестре двадцать пять лет, зятю – тридцать; они молоды, веселы и счастливы. К тому же граф будет жить
отдельно и встречаться с ними, только когда сам пожелает.
–Благодарю вас, благодарю, –сказал Монте-Кристо, –я буду рад
познакомиться с вашей сестрой и зятем, если вам угодно оказать мне эту честь,
но я не приму ни одного из всех ваших предложений просто потому, что
помещение для меня уже готово.
–Как! –воскликнул Морсер. –Неужели вы будете жить в гостинице? Вам
будет слишком неуютно!
–Разве я так плохо жил в Риме? –спросил Монте-Кристо.
–Еще бы, в Риме вы истратили на обстановку ваших комнат пятьдесят
тысяч пиастров; но не намерены же вы каждый раз идти на такие расходы.
–Меня не это остановило, –отвечал Монте-Кристо, –но я хочу иметь в
Париже дом, свой собственный. Я послал вперед своего камердинера, и он,
наверное, уже купил дом и велел обставить.
–Так, значит, у вас есть камердинер, который знает Париж? –воскликнул
Бошан.
–Он, как и я, в первый раз во Франции; он чернокожий и к тому же
немой, –отвечал Монте-Кристо.
–Так это Али? –воскликнул Альбер среди всеобщего удивления.
–Вот именно, Али, мой немой нубиец, которого вы, кажется, видели в
Риме.
–Ну, конечно, –отвечал Морсер, –я прекрасно его помню. Но как же вы
поручили нубийцу купить дом в Париже и немому –его обставить?
Несчастный, наверное, все напутал.
–Напрасно вы так думаете; напротив, я уверен, что он все устроил по
моему вкусу; а у меня, как вам известно, вкус довольно необычный. Он уже с
неделю как приехал; должно быть, он обегал весь город, проявляя чутье
хорошей собаки, которая охотится одна; он знает мои прихоти, мои вкусы, мои
потребности; он, наверное, все уже устроил как надо. Он знал, что я приеду
сегодня в десять часов утра, и ждал меня с девяти у заставы Фонтенбло. Он
передал мне эту бумажку; это мой новый адрес; вот, прочтите.
И Монте-Кристо протянул Альберу листок.
–≪Елисейские поля, номер тридцать≫, –прочел Морсер.
–Вот это оригинально! –вырвалось у Бошара.
–И чисто по-княжески! –прибавил Шато-Рено.
–Как, вы еще не знаете вашего дома? –спросил Дебрэ.
–Нет, –ответил Монте-Кристо, –я уже говорил, что не хотел опаздывать к
назначенному часу. Я оделся в карете и вышел из нее у дверей виконта.
Молодые люди переглянулись: они не могли понять, не разыгрывает ли
Монте-Кристо комедию, но все слова этого человека, несмотря на их
необычайность, дышали такой простотой, что нельзя было предполагать в них
лжи, да и зачем ему было лгать?
–Стало быть, –сказал Бошан, –придется нам довольствоваться теми
маленькими услугами, которые мы можем оказать графу. Я как журналист
открою ему доступ во все театры Парижа.
–Благодарю вас, –сказал, улыбаясь, Монте-Кристо, –я уже велел моему
управляющему абонировать в каждом театре по ложе.
–А ваш управляющий тоже нубиец и немой? –спросил Дебрэ.
–Нет, он просто ваш соотечественник, если только корсиканец может
считаться чьим-либо соотечественником; вы его знаете, господин де Морсер.
–Наверное, это достойный синьор Бертуччо, который так мастерски
нанимает окна?
–Вот именно; и вы видели его, когда оказали мне честь позавтракать у
меня. Это славный малый, который был и солдатом и контрабандистом – словом, всем понемногу. Я даже не поручусь, что у него не было когда-нибудь
неладов с полицией из-за какого-нибудь пустяка, вроде удара ножом.
–И этого честного гражданина мира вы взяли к себе в управляющие,
граф? –спросил Дебрэ. –Сколько он крадет у вас в год?
–Право же, не больше всякого другого, я в этом уверен; но он мне
подходит, не признает невозможного, и я держу его.
–Таким образом, –сказал Шато-Рено, –у вас налажено все хозяйство: у
вас есть дом на Елисейских полях, прислуга, управляющий, и вам недостает
только любовницы.
Альбер улыбнулся: он вспомнил о прекрасной не то албанке, не то
гречанке, которую видел в ложе графа в театре Валле и в театре Арджентина.
–У меня есть нечто получше: у меня есть невольница, –сказал
Монте-Кристо. –Вы нанимаете ваших любовниц в Опере, в Водевиле, в
Варьете, а я купил свою в Константинополе; мне это обошлось дороже, но зато
мне больше не о чем беспокоиться.
–Но вы забываете, –заметил, смеясь, Дебрэ, –что мы вольные франки и
что ваша невольница, ступив на французскую землю, стала свободна.
–А кто ей это скажет? –спросил Монте-Кристо.
–Да первый встречный.
–Она говорит только по-новогречески.
–Ну, тогда другое дело!
–Но мы, надеюсь, увидим ее? –сказал Бошан. –Или вы, помимо немого,
держите и евнухов?
–Нет, –сказал Монте-Кристо, –я еще не дошел до этого в своем
ориентализме: все, кто меня окружает, вольны в любую минуту покинуть меня
и, сделав это, уже не будут нуждаться ни во мне, ни в ком-либо другом; вот
поэтому, может быть, они меня и не покидают.
Собеседники уже давно перешли к десерту и к сигарам.
–Дорогой мой, –сказал, вставая, Дебрэ, –уже половина третьего; ваш
гость очарователен, но нет такого приятного общества, с которым не надо было
бы расставаться, иногда его приходится даже менять на неприятное; мне пора в
министерство. Я поговорю о графе с министром, надо же нам узнать, кто он
такой.
–Берегитесь, –отвечал Морсер, –самые проницательные люди отступили
перед этой загадкой.
–Нам отпускают три миллиона на полицию; правда, они почти всегда
оказываются израсходованными заранее, но на это дело пятьдесят тысяч
франков, во всяком случае, наберется.
–А когда вы узнаете, кто он, вы мне скажете?
–Непременно. До свидания, Альбер; господа, имею честь кланяться.
И, выйдя в прихожую, Дебрэ громко крикнул:
–Велите подавать!
–Очевидно, –сказал Бошан Альберу, –я так и не попаду в Палату, но моим
читателям я преподнесу кое-что получше речи господина Данглара.
–Ради бога, Бошан, –отвечал Морсер, –ни слова, умоляю вас, не лишайте
меня привилегии показать его. Не правда ли, занятный человек?
–Больше того, –откликнулся Шато-Рено, –это поистине один из
необыкновеннейших людей, каких я когда-либо встречал. Вы идете, Моррель?
–Сейчас, я только передам мою карточку графу, он так любезен, что
обещает заехать к нам, на улицу Меле, четырнадцать.
–Могу вас заверить, что не премину это сделать, –с поклоном отвечал
граф.
И Максимилиан Моррель вышел с бароном Шато-Рено, оставив
Монте-Кристо вдвоем с Морсером.__