А получили, тем, кому ненадолго повезло, деревянные. Штурмовые группы в плотной застройке старых городов. Как это знакомо, до боли. Всё пришлось изучать заново, на ходу, вспоминать было некому, растеряли многое.
Статья, опубликованная в газете КРАСНАЯ ЗВЕЗДА 16 апреля 1944 г., воскресенье:
ТАРНОПОЛЬ
Машина поднимается по косогору на высокий холм, изборожденный рядами глубоких, в полный рост, местами осыпавшихся от разрывов, траншей. Это
так называемый район каменоломень, место, где происходили особенно жестокие бои на подступах к городу. Отсюда открывается вид на Тарнополь, живописный город, спускающийся амфитеатром к расположенному на запад от него водохранилищу и заболоченным низинам. Над центром города в этот утренний час то здесь, то там вьются сероватые дымки разрывов и ветром доносится автоматная трескотня. Машина начинает спускаться вниз по улице, в противоположном конце которой еще сидят немцы.
Мы пересекаем наполовину скошенный снарядами маленький городской сад и
въезжаем на улицу, где в сравнительно целом доме разместился штаб одной из частей, ведущей уличные бои. В небольшой комнате, сохранившей еще все
следы мирной жизни хозяев, стоят полевые телефоны, и над планом города склонились пехотные и артиллерийские командиры. На плане перенумерованы счетом все до одного кварталы. Отмеченные красной линией — наши, их большинство, и отмеченные синим карандашом, зажатые в центре города, — кварталы, еще занятые немцами.
Сегодня — на день и на ночь — намечен решительный штурм нескольких
кварталов, взятие которых обеспечит окончательное очищение всего города.
Главное, что определяет характер уличных боев, — это близость к противнику.
Расстояние между нами и немцами не превышает здесь 50 метров. Местами оно уменьшается до 15, а местами измеряется всего-навсего толщиной капитальной стены или потолочного перекрытия — там, где один и тот же дом наши и немцы делят между собой по вертикали, или там, где дом разделен по горизонтали и подвальный этаж принадлежит немцам, а первый и второй — нам.
Остатки тарнопольского гарнизона немцев засели в центральной части города. Она состоит главным образом из старинных капитальных, прочнейшим образом построенных зданий, где стены достигают иногда толщины двух и даже двух с половиной метров, а старинная кладка кирпича легко выдерживает прямое попадание снаряда полевой 76-мм. пушки. Между тем улицы, на которых стоят все эти опорные пункты немцев, узки и местами извилисты, так что всякая стрельба прямой наводкой в этих условиях представляет исключительную
трудность.
По лежащим на столе планам уточняются непосредственные задачи дня. С
15.00 до 17.55 вся артиллерия по-батарейно и по-дивизионно будет вести
огонь по определенным объектам, подавление которых представляется особенно важным для успеха предстоящих атак. В 17.55 вся артиллерия
сделает пятиминутный огневой налёт и пехота пойдет в атаку.
В условиях уличных боев боевой единицей стал уже не батальон и не рота,
а штурмовая группа, вооруженная автоматами, винтовками, гранатами и взрывчатым веществом. Каждой такой группе приданы несколько пушек, которые по указанию командира штурмовой группы будут вести огонь прямо по амбразурам, по окнам, по пулеметам.
Артиллеристы уточняют сведения и один за другим уходят. Они отправляются вперед, в самое пекло боя, на расстоянии 50 метров от немцев. Оттуда, находясь рядом с пехотными командирами и непосредственно простым глазом наблюдая за каждым разрывом, они будут корректировать огонь своих орудий. До начала открытия огня осталось 15 минут. Полковник Кучеренко приказывает телефонисту вызвать по очереди командиров. Он проверяет по телефону готовность пехоты.
Осталось 5 минут. Мы выходим с провожатым из штаба и по разбитой улице
добираемся до наблюдательного пункта. Это высокий трехэтажный дом. Во время подъёма по скрипучей лестнице, с обломанными перилами, раздается сзади первый оглушительный треск артиллерийских залпов и вслед за этим глухие, с двойным и тройным эхом раскатывающиеся по городу разрывы тяжелых снарядов.
На третьем этаже у стереотрубы, выставленной прямо в окно, столпилось несколько человек. Начальник разведки майор Козлов, совсем еще молодой, наблюдает за разрывами. Другие нетерпеливо смотрят в бинокли. Над центром города всё чаще и чаще взлетают черные столбы дыма. Козлов узнает цели и азартно вскрикивает, куда попало.
В комнате тесно. Майор сидит перед стереотрубой. В комнате традиционные распятия на стене, выбитые стёкла окон и в то же время мирно висящие ковры, кушетка, заваленная вышитыми подушками, книжные шкафы и в углу стол, на котором бог весть уже сколько дней стоит не доеденный хозяевами ужин. Фаянсовые цветастые тарелки, перечница, солонка.
Чтобы не мешать артиллеристам, вылезаем сначала на чердак, а потом наверх, на крышу. Здесь, правда, нет стереотрубы, но всё видно и невооруженным глазом, пожалуй, даже лучше, чем там, внизу. Мой провожатый показывает рукой на главные объекты, по которым ведется сейчас огонь. Вот один из них: тяжелое приземистое здание с надписью: «Бурса». Кругом него вздымаются фонтаны земли и обломков. В двух или трех местах на крышах домов видны какие-то красные пятна.
— Что это? — спрашиваю я.
Провожатый передает мне бинокль. Я гляжу и все-таки не понимаю. Большие,
красные, похожие на скомканные полотнища, куски ткани лежат прямо на крышах.
— Это их парашюты, — объясняет провожатый. Он вынимает из кармана
квадратный кусок красной материи: — Вот из этого они делаются. Я от парашюта оторвал. Немцы каждую ночь бросают парашюты со снарядами и патронами, но в последние дни круг так сузился, что три четверти к нам попадает и разве только четверть к ним, а некоторые вот на крышах застревают. Попробуй, достань их под нашим огнем!
Артиллерийский обстрел продолжается. Теперь отвечает и немецкая артиллерия, но её разрывы тонут в сплошном гуле нашего огня. Я спрашиваю, не найдем ли мы, чтобы поговорить, кого-нибудь из местных жителей.
— А как же, найдём. Вон в том доме живут, я видел.
Мы спускаемся с крыши. В доме напротив, вернее в развалинах его, действительно живут люди. В доме осталась единственная целая комната. У окна расположились двое красноармейцев хозяйственного взвода, один из них, уютно усевшись у окошечка в углу, чинит чьи-то сапоги. Еще молодая, но, видимо, сразу постаревшая женщина со следами увядающей красоты стирает детское белье в большом тазу. У холодной печки, зябко съёжившись, сидит дряхлый старик, а на кушетке грызет корку хлеба, обмакивая ее в подаренный бойцами сахарный песок, трехлетний мальчик. Женщину зовут Магдалина Задорайко. Неделю назад немецкий снаряд убил ее мужа, но она не ушла отсюда, только перешла из комнаты, где был убит муж, сюда вот, в чужую. Мужа, звали Дмитрий. Он работал на железной дороге, а сына зовут Любомир Дмитриевич. Ему даже не три, а всего два года.
Женщина замолкает и утирает углом передника глаза, а Любомир Дмитриевич,
которому, на его счастье, еще мало что дано понимать в жизни, спокойно сидит
на тахте, жует хлеб и меланхолически водит своим маленьким пальцем по струнам мандолины. Мандолина жалобно звенит. Я спрашиваю старика, сидящего у печки, не его ли это внук. Нет, отвечает старик, он чужой, они Задорайко, а он Чубатый, Семен Чубатый. Его дом разбило, а обоих сыновей убили немцы, а ему 84 года и некуда пойти. Вот остались только одни соседи — Задорайко, и он сидит у них всё время, потому что некуда больше пойти. Стекла в комнате начинают дрожать, и раздается серия тяжелых разрывов, всё ближе и ближе к дому. Женщину передергивает, она на мгновение застывает и потом бросается к ребенку.
— Опять бомбить прилетели, — спокойно говорит один из бойцов, высовываясь в окошко, и начинает считать по пальцам.
— Двадцать четыре, — произносит он через полминуты.
— Может быть, в подвал пойти? — говорит женщина, всё еще не выпуская
из рук Любомира.
В это время, очевидно, сделав второй заход, немецкие самолеты кладут вторую
серию бомб. Дом глухо содрогается. Женщина хватает ребенка и бежит в подвал. Старик Чубатый ковыляет вслед за ней. Мы выходим на улицу и, стоя под стеной, наблюдаем. Сделав еще один заход и на этот раз бросив бомбы где-то далеко, самолеты уходят. Едва всё стихает, как женщина с Любомиром на руках появляется у входа в подвал.
— Улетели? — спрашивает она.
— Улетели.
— Пойду в комнату, — говорит она,— а то совсем простудится. Он и так у
меня в подвале заболел.
— Хотите посмотреть, какие здесь подвалы? — говорит мне провожатый.
Мы на минуту спускаемся вниз. Туда ведет лестница по крайней мере с двадцатью ступенями. Подвал глубок и внутри разделен стенками на несколько отделений.
— Вот видите, такой неказистый маленький дом и какой подвал. И так всюду тут в городе. Дом возьмешь, а с подвалом еще целая возня.
Мы возвращаемся в штаб. Полковник запрашивает пехотных командиров о результатах работы артиллерии. Почти все отвечают одинаково: «Артиллерия бьет замечательно».
— Замечательно? — громко переспрашивает полковник и, улыбаясь, смотрит
на своего артиллериста, подполковника Бурнадзяна. — Ну, если артиллеристы на вас работают замечательно, так действуйте так, чтобы они и про вас сказали «замечательно».
Полковник спешит опросить всех. Время атаки приближается.
Я тороплюсь снова на наблюдательный пункт. Взбираюсь на крышу как раз в
начале огневого налета. Сзади ревут десятки артиллерийских стволов. Над городом сплошное море дыма, в пяти-шести местах прорезанного языками пламени. И среди всей этой мрачной и величественной картины неожиданно над крышами ближних домов взлетают две белые стайки испуганных домашних голубей.
Через 5—6 минут артиллерийский налет стихает, и по всему городу вспыхивает ожесточенный пулеметный огонь, сопровождаемый то там, то тут выстрелами артиллерии. Но снаряды не летят уже через наши головы, теперь артиллерия бьет прямо там, на улицах, в упор с нескольких десятков метров. Артиллеристы подкатывают орудия на руках прямо к домам и посылают снаряды в окна, в двери, в развалины. Начинается штурм.
Возвращаемся снова в штаб. Теперь сюда через каждые полчаса поступают донесения о ходе боя. Через час приходит донесение о взятии первого дома, вскоре сообщают о том, что занят еще один дом, на этот раз большой капитальный — школа.
— Каждый солдат теперь знает свой дом, — отрываясь от телефона, говорит
полковник. — А его дом — это не тот дом, в котором он сидел до штурма, его
дом теперь тот, который он должен взять. Начинает темнеть. Взят еще один дом.
Полковник звонит командирам, находящимся непосредственно на поле боя, и
требует приложить все усилия к тому, чтобы действия протекали еще более решительно. Звонок. Полковник вытягивается у телефона. Звонит его непосредственный начальник. Он сообщает, что у соседа дела идут значительно успешнее. Он взял уже десяток домов.
— Есть, — говорит полковник, — есть! — И еще раз повторяет: — Есть!
Он кладет трубку и тотчас же приказывает телефонисту вызвать поочередно
всех своих командиров.
— Десять домов сосед взял, — говорит он, и на лице его смешанное выражение
радости и ревности.
Через 15 минут приходит сообщение о том, что в одном из взятых домов опять
оказались немцы. Через 15 минут новый доклад. В первом этаже наши автоматчики. В третьем этаже — тоже наши, с хода проскочившие прямо туда, а во втором, среднем, этаже еще остались немцы. Сейчас их выбивают, забрасывая гранатами. Еще через 15 минут докладывают, что дом окончательно взят.
Уже темно. По улице мимо нас грохочут самоходные орудия. Они идут на поддержку штурмовым группам, атакующим один из главных опорных пунктов немцев — тюрьму. Вскоре оттуда доносятся глухие разрывы снарядов самоходных орудий.
Ночь. Бой продолжается. К 22 часам обеими штурмующими частями взято 19
домов. Очевидно, за ночь должно пасть еще несколько. Пулеметная стрельба смешивается с разрывами гранат и с выстрелами пушек.
Так медленно и верно сжималось кольцо вокруг врага. И несмотря на отчаянное сопротивление немцев, несмотря на то, что брошен был в бой последний резерв, несмотря на то, что всем немцам в Тарнополе обещаны были железные кресты, несмотря на личный приказ Гитлера, — несмотря ни на что, после жестоких уличных беев город был взят.
ТАРНОПОЛЬ, 15 апреля. (По телеграфу от наш. спец. корр. Константин СИМОНОВ)
Несмотря, на то, что проект "Родина на экране. Кадр решает всё!" не поддержан Фондом президентских грантов, мы продолжаем публикации проекта. Фрагменты статей и публикации из архивов газеты "Красная звезда" за 1944 год. С уважением к Вам, коллектив МинАкультуры.