— Это твои проблемы, что ты вечно чего-то хочешь.
Он не отрывался от телефона.
А у меня в горле сразу встал ком. Хотелось бросить пакеты, накричать:
— Ты серьёзно? Это твои дети или только мои проблемы?
Но я промолчала. Просто стояла и смотрела, как он ел творог ложкой прямо из контейнера. Сидел на краю дивана в старых трениках, даже не переоделся.
«Мам, а можно потом взять жвачку?» — тихо спросил Дима по дороге домой. Я ответила: «Посмотрим», хотя знала — не смогу. Хлеб, молоко, яйца, дешёвые подгузники. На кассе выкладывала всё по отдельности, считала. Уложилась в тысячу двести. Из своих.
— Надо бы обувь купить. Ребёнок растёт.
Он скривился, не отрываясь от экрана:
— Может, в интернете посмотри бэушные? Сейчас полно таких, почти новые.
Я замерла. Слова застряли между раздражением и усталостью. Как объяснить, что не хочу экономить на здоровье сына?
— Это твои проблемы.
Я прошла на кухню, сняла малыша с руки, положила в манеж, сунула бутылочку. Он взял её с недовольным всхлипом, как будто чувствовал моё напряжение. Я смотрела на него и думала: никто не видит, как тяжело это — быть нужной каждую минуту, но никому самой не быть нужной. Хотелось, чтобы кто-то хоть раз сказал: «Ты устала. Я помогу». Но слышать это было не от кого. Облокотилась о холодильник:
— Не сейчас, не плакать. Держись.
Хотелось сесть, исчезнуть. Но знала — если сяду, не встану. Он ведь даже не заметит. Я глубоко вдохнула, чтобы выдохнуть всё это из себя.
У нас в доме всё было «общее», как он говорил. Только деньги — его. Он — предприниматель. Что-то продавал онлайн. Я не лезла. А он твердил:
— Ты в декрете. Тебе положено отдыхать. Я обеспечиваю.
— А кто тогда готовит, убирает, стирает, гуляет, не спит ночами? Это тоже отдых? — спросила я.
Он фыркнул:
— Ну ты же дома. Считай, тебе повезло.
— Зато бегаю по квартире с двумя детьми, — прошептала я. Он усмехнулся.
На мои декретные он не отказывался. Деньги шли на карту — и сразу на «общий» счёт, к которому у меня не было доступа.
Мне 31. Второй ребёнок — восемь месяцев. Старшему — шесть. Каждый день начинается в шесть утра: крик, пелёнки, завтрак для одного, потом для второго. Утренние мультики, грязные тарелки, уборка, стирка, подгузники. Школьные сборы, слёзы, капризы, каши, прогулки, бессонные ночи. Цикл без конца. Я живу между кухней, ванной и детской. Как будто сама себя больше не существую. Обычная двушка. Он — за компьютером, я — между кухней и детьми. Разговоры — только по делу:
— Куда делся зонт?
— Ты памперсы купила?
— Почему старший опять без шапки?
И вечное:
— Ты не зарабатываешь.
Однажды я не выдержала:
— А кто растит детей? Убирает? Стирает? Это не работа?
Он пожал плечами:
— Да, но ты же не в офисе. Значит, не зарабатываешь.
Иногда я думала — может, я правда требовательная? Вот и тогда, когда отказалась идти в парикмахерскую — слишком дорого. Волосы уже секлись, но я собрала их в хвост. Или когда продала своё пальто, чтобы купить сыну зимние ботинки. И ведь даже не обидно было — привычно. Как будто так и надо.? Вот тогда, на распродаже, купила кофту за шестьсот. Он увидел пакет:
— Это ты на мои деньги себя радуешь?
Я промолчала. Потом год ходила в растянутом свитере. Попросила блендер:
— Ты же сама хотела второго. Вот и выкручивайся.
А потом слышу, как он по телефону обсуждает «выгодный проект» на сотни тысяч. А я собираю мелочь на курточку.
В субботу всё случилось. Малыш уснул в коляске, старший катался. Я села на лавку — и увидела его. Вон он, на парковке. С ключами в руках, обходит новую машину.
В голове стучало:
— На мои. Это он купил на мои.
Стыд, злость, растерянность — всё разом. Захотелось провалиться от его улыбки.
Он сел в салон, позвонил:
— Всё, забрал. Моё теперь. На себя оформил, конечно. А как иначе-то? Удобно, когда дома деньги капают.
Я сжала ручку коляски. Пальцы дрожали.
Вечером он подошёл:
— Ты заметила? Вон там, у дома, моя теперь стоит. Красивая, да?
И усмехнулся:
— Ты бы, кстати, могла бы что-нибудь обновить... хотя бы телефон. А то с твоим кирпичом — как будто из девяностых.
Я смотрела на него как на чужого. Внутри что-то защёлкнуло. Как будто я впервые увидела его без оправданий, без привычных "ну он устал", "ну зато работает". Просто человек, который давно перестал меня видеть. И в тот момент мне стало ясно: всё, что я терпела — больше не будет. Не потому что я сильная. Потому что надоело обманываться.
На следующий день я подала на алименты. Он сначала не понял. Потом заорал:
— Ты что, против меня пошла? Мы же семья! Это предательство!
— Предательство — это притворяться, что мы семья, пока ты пользуешься мной.
Я не объяснялась. Вечером сказала:
— Теперь я всё буду оформлять на себя.
Он прыснул:
— Ну ты даёшь.
Потом замолчал. Не понял, что всерьёз. А я стояла спокойно. Тем голосом, каким читаю детям сказки. Только теперь — себе.
Через неделю увидел: я открыла свой счёт. Замок на шкаф с документами. Больше не спрашиваю, можно ли.
Прошло три месяца. Младший просит кашу — варю в кастрюле, которую выбрала сама. Старший ест хлопья — сам выбрал. Ходим в парк — туда, где раньше нельзя было: «Нечего там делать».
Читаю по три страницы в день — выбрала себе книгу, которую давно хотела прочесть, ещё с института. Не мотивационную, не про воспитание, а просто для себя. Иногда — роман, иногда — рассказы. Я открываю её утром, пока дети ещё спят, и ощущаю, как возвращается способность быть не только мамой, но и собой. В блокноте — расходы и цели: джинсы, стоматолог, открытка. Купила кофейник. Пью кофе утром. Тихо. Никто не требует отчёта.
Он живёт отдельно. Приезжает по выходным. Я не мешаю. Но больше не прошу. Не подаю.
И знаете — мне хватает. Даже времени. Потому что когда с тебя снимают груз унижений, внутри остаётся место для чего-то другого. Для себя. Я его ещё ищу. Но теперь — уже сама.