— Ты когда-нибудь на себя в зеркало смотрела? Вот серьёзно, глянь. Серая мышь. Волосы как пакля, халат в пятнах, лицо как у тётки на пенсии. Ты что, нарочно так выглядишь? Как будто назло мне. Как ты ходишь вообще в таком виде? Даже в магазин стыдно выйти рядом. Я бы сам себя с тобой не узнал.
Я молча потёрла рукав халата, будто на нём пыль. На кухне пахло тушёной капустой и детской мазью. Сын спал. Телевизор фонил на полную — футбольный матч, голоса как чужие. Я стояла у раковины, перемывала банки для компота. А он сидел за столом, ел колбасу прямо из упаковки, крошки на пол, и смотрел на меня так, будто я ему задолжала какую-то жизнь, которую он не получил.
Внутри всё зашевелилось. Хотелось развернуться и швырнуть в него тарелкой, крикнуть, что я не мебель, не фон, не его разочарование. Но я просто сжала губы. Как будто прокрутила в голове десятки ответов — и ни один не решилась произнести. Потому что знала: он не услышит. Или услышит, но только чтобы снова ткнуть — мол, вот, психуешь, значит, виновата.
Всё началось после родов. До этого я, может, и не была королевой бала, но у нас всё было... ну, какое-то тепло было. Мы смеялись. Я даже помню, как он мне однажды принёс шарик из парка. Просто так. Потом родился Лёшка, и будто кто-то выключил свет. Сперва — недосып, потом он стал уходить вечерами. Говорил, что друг заболел, надо помогать. А потом пошло-поехало. Придирки. Упрёки. «Ты опять с жиром, как у бабки. Что ты жрёшь вообще? Как будто специально толстеешь, чтобы совсем с катушек съехать. У тебя бока уже как у продавщицы с рынка. Посмотри на себя!
У меня перехватило дыхание, как будто кто-то сжал горло изнутри. Я почувствовала, как скулы сводит от напряжения, а в груди — глухой ком, тяжёлый, липкий. Хотелось исчезнуть. Просто провалиться сквозь пол. Но я стояла, будто прибитая к кафелю.»
Я сперва пыталась — крема, зарядка. Сбросила шесть кило. Он не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Потом я сдалась. Работала, варила, убирала, ночью кормила, стирала, и всё время ждала, что он скажет — мол, спасибо. Или хотя бы не будет цепляться. Но нет. Только взгляд этот — как будто я надломилась, а он сверху смотрит. Так, с равнодушием. Как на старый шкаф, который ещё вроде держится, но вот-вот рухнет.
Однажды он пришёл позже обычного, и на куртке был запах духов. Не моих. Я не спросила. Я вообще ничего уже не спрашивала. Мы как будто сосуществовали. В одной клетке. Он — с телефоном и наушниками. Я — с кастрюлями. Сын — с мультиками.
Иногда мне казалось, что я умерла. Только тело осталось. Автоматическое. Посуду моет, носки собирает, завтраки варит. А я где-то внутри, маленькая такая, свернулась и молчит.
Я не плакала. Даже когда он сказал: «Знаешь, кому ты такая вообще нужна? Вот кто с тобой будет? Никто. Ни один мужик.»
На секунду всё вокруг как будто замерло. Даже телевизор, кажется, стих. Воздух стал плотным, будто в комнате не хватало кислорода. Я стояла, не дыша, и в голове звенело. Ни злости, ни слёз — просто пустота, в которой звучали только его слова, гулко, как эхо в подвале.
Я кивнула. Как будто согласилась. А что — спорить?
Потом был день, обычный вроде. Выходной. Я пошла в магазин за подгузниками. Возвращалась, и возле подъезда встретила соседа с второго этажа. Он раньше здоровался — вежливый, молодой, чуть младше нас. А тут — остановился, сказал: «Марина, может, вам помочь?» Я ответила — не надо, я справлюсь. Он улыбнулся, открыл передо мной дверь, придержал. И всё. Больше ничего. Даже не флирт, просто... тепло. Вот это самое странное. Он смотрел на меня как на человека, не как на мебель.
А муж это видел. Стоял на балконе и видел.
Я поднялась домой, поставила пакеты. Он молчал. До вечера молчал. Потом сказал:
— — Ты, значит, уже мужиков на улице ловишь? Прямо у подъезда? Далеко собралась?
Я почти открыла рот, чтобы сказать: «Он просто дверь подержал». Или: «А что, мне теперь даже улыбки бояться?» Но слова застряли. Горло сжалось. Я про себя крикнула: «Ты вообще слышишь себя? Ты меня уже похоронил заживо!» Но снаружи — тишина. Я отвернулась, стиснув зубы.
Я не ответила сразу. Уложила сына. Вышла на кухню. Он сидел там, читал какую-то ерунду в телефоне.
— Я не обязана, — сказала я, и голос прозвучал неожиданно твёрдо, даже для меня самой. Он дрогнул в конце, но уже не было пути назад. — Не обязана всё это терпеть. Я человек. Я не мусор.
Руки дрожали, будто я держала что-то тяжёлое. В груди пульсировало, сердце грохотало так, что казалось — услышит даже сосед за стенкой. Но я стояла. Не ушла, не спряталась. Просто стояла и смотрела на него.
Он поднял глаза. Не сразу понял, наверное. А я уже пальто достала. То самое, в котором была на первом свидании. Оно висело, пылилось. Я его постирала месяц назад, просто так. И вот — надела. Вышла с сыном на руках. Не ушла. Просто прошлась. Кругом по кварталу. Села на лавку. Дышала. Смотрела, как снег начинает падать. Первый снег. Он тихо ложился на плечи, и я подумала: «Вот, я есть». Просто есть. И мне не надо, чтобы кто-то это утверждал. Я сама могу.
С тех пор я не кричала. Не доказывала. Я просто перестала быть тенью. Купила себе джинсы. Записалась в бассейн. Вернулась на полную в смены. Научилась говорить «нет». И самое главное — я не ждала больше, что он изменится.
Он начал задавать вопросы. Удивлённо так. «Ты куда?», «Зачем тебе новая тушь?», «Ты чего вырядилась?»
Я улыбалась. Не злая. Просто свободная.
Он остался. Но что-то сломалось. Или, наоборот, собралось. Я больше не боялась, что одна. Я и была одна. Только теперь — не сломанная. Не серая. Не мышь. Просто женщина. Которая знает, чего не хочет. И это — начало.