Сегодня слово «невозвращенец» прочно ассоциируется с советской эпохой – с громкими побегами артистов, спортсменов и даже детей вождей. Однако сама идея не возвращаться на родину после заграничной поездки появилась задолго до «железного занавеса». Ещё в XVII веке московские власти боялись потерять «служивых людей», поэтому выехать за рубеж можно было только с личного разрешения царя. Человека, покинувшего дом без проездной грамоты, ждали допрос с пристрастием, кнут или даже смертная казнь. Случалось, что сбегали даже те, кому не грозило наказание. Так, из группы молодых дворян, отправленных Борисом Годуновым учиться в Европу, назад не вернулся никто.
После победы над Наполеоном Россия столкнулась с массовым «невозвращением»: около сорока тысяч солдат и офицеров, вкусивших свободы Парижа, исчезли среди французских ферм и таверн. «Первым российским интеллигентом-невозвращенцем» стал поэт, философ и преподаватель Московского университета Владимир Печерин. После учёбы в Берлине атмосфера в российском вузе показалась ему безыдейной и «полной недоброжелательства и интриг». Под предлогом работы над диссертацией Печерин получил разрешение на выезд и исчез. Ни угрозы, ни увещевания не сработали. После побега учёного-эллиниста Московский университет в течение нескольких десятилетий не мог найти ему достойную замену.
И всё же именно советская эпоха сделала слово «невозвращенец» нарицательным. В СССР отказ вернуться из зарубежной командировки стал уголовным преступлением, приравненным к измене Родине. После 1929 года за него человека лишали гражданства и имущества, а также приговаривали к расстрелу заочно. Многие известные и даже успешные люди, зная, что будут вычеркнуты из жизни и памяти страны, всё равно решались на побег. В этой статье вспомним пять знаменитых советских невозвращенцев.
Андрей Тарковский: «я остался бы безработным»
В 1983 году Андрей Тарковский на пресс-конференции в Милане объявил, что не вернётся в СССР. Это решение стало итогом его долгой внутренней борьбы. Создатель «Андрея Рублёва», «Зеркала» и «Соляриса» привык работать в условиях вечной цензуры, дефицита и бесконечных согласований. Даже его признанные фильмы сталкивались с давлением системы: их сокращали, запрещали, откладывали на полку. Во время съёмок «Ностальгии» в Италии Тарковский надеялся получить разрешение остаться за границей ещё на три года – завершить работу, немного отдохнуть, набраться сил и впечатлений. Но Госкино ответило отказом.
Тогда он понял: если сейчас вернётся, возможности снимать у него больше не будет. Ни физически, ни морально. Вместе с женой и сыном он остался в Европе. Последние его фильмы были сняты уже не на родине, но из той же боли по ней – «Ностальгия» и «Жертвоприношение» превратились в художественные завещания человека, вырванного из почвы. Тарковский подчёркивал, что не считает себя диссидентом и не вступал в прямой конфликт с властями, но трезво оценивал реальность: «Если бы я вернулся домой, я был бы безработным».
Светлана Аллилуева: «я приехала в свободный мир из мира молчания»
В 1967 году в Нью-Дели Светлана Аллилуева, дочь Иосифа Сталина, внезапно обратилась в посольство США за политическим убежищем. Формально она приехала в Индию, чтобы развеять прах своего гражданского мужа, индийского коммуниста Браджеша Сингха. Решение не возвращаться она приняла на месте. Позже Аллилуева объясняла свой поступок так: в СССР ей отказывали в праве на самостоятельную жизнь. Её побег стал международной сенсацией: родину она покинула без официального разрешения, оставив двоих детей.
В Америке Светлана вышла замуж за архитектора Уильяма Питерса, сменила имя на Лана Питерс и опубликовала автобиографию «Двадцать писем к другу», в которой раскритиковала советскую систему и своё детство в сталинской семье. Свою родину она называла «миром молчания и общественной летаргии», в котором общество не интересуется ничем и не имеет своего мнения. Смерть отца она связывала не только со страхом и болью, но и с личным освобождением. В 1984 году Светлана вернулась в СССР, но спустя два года снова уехала.
Рудольф Нуреев: «страна – это просто место для танца»
В июне 1961 года Рудольф Нуреев, 23-летний солист Кировского (ныне Мариинского) театра, находился с труппой на гастролях в Париже – первой зарубежной поездке в его карьере. Уже тогда он оказался под пристальным вниманием КГБ: Нуреев часто уходил из гостиницы один, заводил знакомства с иностранцами, нарушал правила поведения советских артистов за границей. Руководству труппы поступил приказ срочно вернуть его в Москву, минуя запланированные гастроли в Лондоне.
В аэропорту Ле Бурже Нурееву сообщили, что он должен лететь домой немедленно. Осознав, что это может обернуться профессиональной изоляцией или худшими последствиями, он отказался сесть в самолёт. При поддержке своей знакомой Клары Сен он обратился к французским властям и попросил убежища. Вскоре СССР заочно приговорил его к семи годам лишения свободы. На Западе же началась его новая жизнь: выступления с Королевским балетом, гастроли по всему миру и статус одного из самых узнаваемых танцовщиков XX века. В СССР он так и не вернулся. В интервью Нуреев признавался, что не скучает по дому и редко думает о семье и прошлом. Признавался, что любит мать и созванивается с ней, но старая жизнь для него ничего не значит.
«Я никогда не сожалел о том, что выбрал путь покинуть Россию. Для меня страна – это просто место для танца».
Виктор Корчной: «мой побег – это желание играть в шахматы и только»
В 1976 году Виктор Корчной, участвуя в турнире в Амстердаме, отказался возвращаться в СССР. После поражения в матче претендентов Анатолию Карпову в 1974 году, его положение в советском шахматном сообществе ухудшилось: он был исключён из сборной, ограничен в участии в международных турнирах и подвергался критике в прессе. Тем не менее, в 1976 году ему разрешили участвовать в турнире в Амстердаме, где он поделил первое место с Тони Майлзом. После завершения турнира Корчной обратился в полицию с просьбой о политическом убежище в Нидерландах.
Его жена Белла и сын Игорь остались в СССР и столкнулись с последствиями его решения. Игорь был арестован по обвинению в уклонении от военной службы и приговорён к 30 месяцам заключения. Только в 1982 году им разрешили покинуть страну и воссоединиться с Корчным в Швейцарии. Однако к тому времени отношения в семье были напряжёнными: Корчной уже жил с другой женщиной. По воспоминаниям современников, встречать Беллу и Игоря он не стал, отправив вместо себя адвоката. Сын впоследствии отказался обсуждать отца в интервью. Вскоре после прибытия семьи в Швейцарию шахматист развёлся с женой. Отношения с сыном у него оставались сложными.
Михаил Барышников: «меня не устраивало то, как люди в этой стране относились друг к другу»
В июне 1974 года, во время гастролей Кировского театра в Торонто, 26-летний Михаил Барышников не вернулся в гостиницу вместе с остальными участниками труппы. Вместо этого он тайно покинул здание и отправился в сопровождении канадских полицейских к американским властям, где попросил политическое убежище. Побег готовился заранее: Барышников передал записку организаторам гастролей и воспользовался первой возможностью, как только почувствовал, что за ним временно ослаб контроль.
В СССР он был ведущим солистом Кировского театра, но стремился к работе с западными хореографами и к более современному репертуару. Однако причиной бегства он называл не только творческую несвободу.
«Я осознал, что не могу больше жить в России, что не хочу танцевать в Кировском театре. Меня не устраивало то, как люди в этой стране относились друг к другу. Приходилось притворяться, быть лояльным к компартии».
Уже через несколько недель после побега он вышел на сцену с American Ballet Theatre, а позже стал танцевать у Джорджа Баланчина, сниматься в кино (за драму «Поворотный пункт» – получил Оскар), ставить спектакли и фотографировать. В Союз он так и не вернулся.