В девяностые годы кино в России не исчезло. Оно выживало. Упрямо, тяжело, без денег и без какой-либо стабильности. Съёмки проходили в холодных павильонах, актёры переодевались в автобусах, приносили еду из дома и надеялись, что гонорары всё-таки выплатят. Люди, которых каждый день показывали по телевизору, вечером возвращались в неотапливаемые квартиры. Ели гречку. И думали не о премьерах, а о том, как дотянуть до конца месяца.
Сегодня кажется, что звёзды того времени жили красиво. Но за кадром всё было иначе. Без пафоса, без охраны, без больших сумм на счетах. В этой статье собраны честные и откровенные воспоминания актёров, которые прошли через девяностые с теплом в глазах и пустыми карманами. Они продолжали сниматься. Потому что не представляли себе жизни без сцены и камеры.
Ирина Розанова
В девяностые Ирина Розанова была везде. Она появлялась то в кино, то в сериалах, то в телепрограммах. Казалось, что она не покидает экран ни на день. Работала много с полной отдачей. Но за всей этой активностью не стояли контракты, большие гонорары или комфортные условия. Всё было куда прозаичнее. Сама Розанова позже с иронией говорила, что работали за чай, спасибо и холод в гримёрке. Это была не шутка. Это была реальность, в которой приходилось выживать каждому, кто не ушёл из профессии.
Отапливались павильоны плохо. Иногда не отапливались вообще. Гримёрки напоминали холодные склады. Из еды максимум — кипяток и печенье, если кто-то принёс из дома. Зарплату могли не платить месяцами. А могли не заплатить вовсе. Договоров не подписывали. Все договаривались устно. Играй, а потом разберёмся. Розанова соглашалась, потому что знала: если откажешься сегодня, завтра тебя уже не позовут. Все жили в одном темпе. Без гарантий. Без стабильности. Без понимания, как заплатить за квартиру в следующем месяце.
В одном из интервью она рассказала, как зимой осталась спать прямо на съёмочной площадке. Укрылась пальто и легла на лавку. Домой ехать было далеко, а утром снова в кадр. Тогда это казалось нормой. Никто не жаловался. Ни режиссёры, ни актёры, ни техперсонал. Все понимали: если не снимать сейчас, не будет даже гречки, сваренной на общей плитке в коридоре..
Позже она сказала простую вещь.
Жили скромно. Но жили. И играли. Это не было героизмом. Это просто было такое время.
Сергей Бодров
Сергей Бодров-младший не любил, когда его называли звездой. Он вообще не считал себя актёром в привычном понимании. Говорил, что оказался в кино случайно, что всё это как будто произошло помимо него. Но именно его лицо стало символом конца девяностых. После выхода фильма «Брат» он оказался в центре внимания. Его цитировали, подражали манере говорить, одевались, как он. Он стал голосом поколения. Даже если сам никогда этого не добивался.
Он не вел себя как знаменитость. Не покупал дорогих вещей, не окружал себя охраной, не кичился успехом. Передвигался на метро, пил кофе в пластиковом стаканчике, носил ту же куртку, что и на съёмочной площадке. Он не играл в равнодушие. Ему действительно было всё равно на внешний антураж. Потому что он хорошо понимал, что кино может быть важным, но это не повод терять себя.
Условия на съёмках были далёкими от комфорта. Особенно в девяностые. Денег не хватало, актёры переодевались в автобусах, гонорары задерживали. Сергей не выделялся. Стоял в кадре наравне с другими, мёрз, ел ту же еду, не жаловался. Он мог отказаться от особых условий, потому что считал, что не имеет права жить лучше тех, с кем работает.
Коллеги вспоминали, что он всегда был спокойным, собранным, немного отстранённым. Не конфликтовал, не требовал, не повышал голос. Делал свою работу. Тихо, точно, с ощущением, будто очень торопится. Он не хватался за каждый сценарий. Выбирал. Часто отказывался от ролей, которые сулили деньги и славу, если не чувствовал в материале правды. Для него главное — чтобы фильм был о чём-то настоящем.
Он жил просто. Снимал квартиру, не строил больших планов, не мечтал о карьере в шоу-бизнесе. Часто повторял, что всё может оборваться в любой момент. Как будто знал это заранее. После «Брата-2» его звали в рекламу, телевидение, коммерческое кино. Он не соглашался. Не хотел превращать свою популярность в товар. Хотел сохранить честность.
Александр Домогаров
В девяностые Александр Домогаров был везде. Его лицо было знакомо, голос узнавали с первых слов. Он играл дворян, трагических героев, мужчин с усталым взглядом и болью, которую не нужно было играть. Женщины влюблялись, режиссёры доверяли главные роли, пресса называла его секс-символом новой эпохи. На экране он был притягательным и сильным. Но за кадром всё выглядело иначе. Он сам говорил об этом честно. Пил. Не ради веселья. Не от хорошей жизни. А потому что иначе было тяжело.
Съёмки шли без выходных. Без нормальных условий. Без гарантий. Иногда даже без отопления. Актёры переодевались в холодных коридорах. Обедали на ходу. Работали сразу в нескольких проектах. Никто не знал, заплатят ли хоть где-то. Работал и в театре, и в кино, и на телевидении. Это было похоже на бег, в котором нельзя остановиться. Он не стремился к славе. Просто понимал: стоит замедлиться и пропадёшь. Поэтому продолжал идти, пока хватало сил.
Он не считал себя слабым, но честно признавался, что сил не оставалось. В одном интервью он сказал, что играл уставшим, злым, невыспавшимся. Глядя в камеру, изображал любовь, а сам в этот момент просто ждал, когда всё закончится. Тогда казалось, что это временно. Что скоро всё станет легче. Но облегчение не приходило. Внутреннее напряжение копилось. Он терял семью, срывался в отношениях, жил на автомате. Съёмки шли. Роли были. А дома — тишина и пустота.
Бывали дни, когда не хотелось вставать. Бывали сцены, в которых он играл чувства, но не верил ни одному своему движению. Бывали съёмки, на которых все шептались, что он пьёт. Но никто не спрашивал, что происходит на самом деле. О нём говорили как о трудном человеке. Как о капризной звезде. Но за раздражительностью прятался другой человек. Тот, кто просто не справлялся. Не потому что был слаб. А потому что был слишком чувствительным. В девяностые это воспринималось как недостаток.
Он не был грубым. Не был циничным. Он был настоящим. Подходил под все требования экрана — высокий, красивый, харизматичный. Но внутри оставался живым и ранимым. А это мешало. Он продолжал работать. Играл. Выходил на сцену. Появлялся в кадре. Делал вид, что всё в порядке. Хотя сам говорил: работа спасает, но и разрушает.