/Неужели не я,/ Освещенный тремя фонарями,/ Столько лет в темноте/ По осколкам бежал пустырями./ И сиянье небес/ У подъемного крана клубилось./ Неужели не я?/ Что-то здесь навсегда изменилось?/
Брать его или нет? Для начала, конечно, разобрать бы не мешало и понять, вписывается ли он в общую картину спектакля. О чем здесь говорить? Об изгое? Одиночестве? Или смерти? Ведь бывает же – чувствуешь себя выброшенным из жизни... Но смотря что называть жизнью... Ну да... Вот ты вроде был частью какого-то мира, потом что-то случилось, проходит время, и ты вдруг смотришь на все как будто со стороны. Жизнь там, а ты здесь. Один... И как будто чужой... Все чужое... И всегда лучше говорить со сцены лично о себе. О своем одиночестве. О своих смертях. О своей выброшенности из жизни... Мда... Бродский чертов гений! Как до тебя добраться... /Значит нету разлук,/ Значит зря мы просили прощенья/ У своих мертвецов/ ...У своих мертвецов... Мертвецов...
Шум города вмешивается в мое мыслеблудие, возникает нестройная мелодия. Атональность трясется в старых троллейбусах, хромает по улицам и подворотням, ныряет в подвалы, прячется в щели. Как младенец, мучительно рождается сейчас что-то стоящее сцены и зрительского внимания. Нет, так дело дальше не пойдет. Нужно развеяться, сменить обстановку. Иначе я совсем заплутаю в своих ментальных дебрях. А уеду-ка я подальше от городского хаоса, в какое-нибудь захолустье... Да вот хоть бы и на дачу!
***
– Картошечка! Ммм!
– Руки! Мыла? – перебивает мама, – это дачный обед. Иди одевайся скорее!
Алюминиевая кастрюля бережно накрыта вафельным полотенцем. Ой, какая горячая! А какой запах! Молоденькая, рассыпчатая, только что сваренная картошечка! Вот сметана, вот газировка из сифона. Овощи будут с грядки.
– Я готова!
– А панамка? – мама натянула ее на мою кудрявую голову. Нарисованные цветочки заплясали над глазами.
Дедулечкин небесный конь – голубой запорожец – дряхлый и ворчливый, нетерпеливо пыхтит. Трамбуемся! За рулем, конечно, деда, рядом папа. Сзади баба, мама, а посередине я. Наши попы, бока, локти и плечи трутся друг о друга. Мои, костлявые, подминаются под мягкие круглые бедра мамы и бабули.
Сначала едем по городским улицам. Я поворачиваюсь лицом к убегающему асфальту, белым прерывистым и не очень линиям на дороге, дяденькам и тетенькам, которые – вжих – и превращаются в точки, светофорам и домам, от которых, дребезжа, убегает наш жеребец – запорожец. Останавливаемся на красный. Показываю заскучавший язык хмурым водителям и вслед за ним обнаглевший средний палец. Они не успевают выкрикнуть ругательства из своих машин – зеленый – и мы мчим дальше. Ну как мчим, – кряхтим как можем.
Дальше ухабистая дорога дачного поселка. Его так просто не найдешь – скрылся в сырой тени деревьев – великанов. Но мы-то знаем дорогу как свои двадцать пальцев! А там и наша дача!
И, наконец, вон она, моя верная подружка, моя прыгалка, дрыгалка, вверхподкидывалка, волосыраскидывалка, ветернагоняловка, моя ненаглядная панцирная сетка от металлической кровати! Прислонилась к дощатому боку нашего домика. Скрипучая упругость вибрирует – зовет меня! Я переползаю маму, скорее из машины, скорее в полет!
– Мам, я попрыгаю?
– Только после работы. Сделал дело – гуляй смело, – сурово заявляет дедуля.
И я плетусь, виновато оглядываясь на свою прыгалку, – прости, друг, потом, – в наше дачное гнездо. Избушка на курьих ножках, ветхий сарайчик, сколоченный наспех из старых досок. Не дом, конечно, – домишко. Сиротливоскрипящий, ветромвщеляхгудящий, полумракомустрашающий, загадочный и волшебный дом из маминых сказок.
– А давайте сегодня останемся с ночевкой! Ну, пожааалуйста! – завожу любимую пластинку. И плевать, что нет электричества и места внутри только чтобы присесть. Все убранство – круглый стол для перекуса с затертой клеенкой и еще одна старая панцирная кровать, застеленная отжившим бельем. Сказочный полумрак так и манит своими секретами.
– Нет.
– Ну, пожааалуйста! Ну оставьте хотя бы меня одну на ночь. А завтра утром приедете за мной. Я буду хорошо себя вести. Никуда не выйду.
– Нет! Пошли работать!
Участок грузно разлегся за домиком. Я скачу через грядки – картошка, помидоры, огурцы, горох, ммм, клубничка!, подсолнухи, укроп, крыжовник, сорняки, пчелы, жирные гусеницы, жгучки – все живет, хлопочет, жужжит, вытягивается к солнцу, млеет в летнем зное.
– Беги дальше, в самый конец! Сегодня у нас облепиха!
И я скачу по неровной тропинке, еще не зная, что меня ждет. Но узнаю быстро, уже через полчаса.
– Все, больше не могу! – по рукам стекает липкий облепиховый сок. Щипит, рыжеет пятнами на футболке. Ягоды лопаются под пальцами. В бидоне оранжевая каша. Комары звенят. Солнце палит. Я изнемогаю и уже вою:
– Ну, пожааалуйста!
– Хорошо! Только пообедай сначала!
– Уррра!!!
Давлюсь обедом и, наконец, бегом к своей пружинистой подружке! Ну, здравствуй, прыгалка моя любименькая! Прелесть моя ржавенькая! Прыг! – и мы слиты в одно озорное ввоздуховзмывательное счастье. И теперь уже до отъезда не разъединить двух веселушек. Прыг! – рукой достаю до шелестящей зелени деревьев. Прыг! – панамка взмывает и теряется в кустах. Прыг! – в замутненном чердачном окошке дедулины мотыги, лопаты и тяпки. Прыг! – растрепанная кудрявость запаздывает за моей головой, бьется о плечи. Прыг! – щеки взмывают. Прыг! – заляпанная футболка скачет. Прыг! – ноги отталкиваются. Прыг! – и так до самого вечера, до сумерек, с коротким побегом в кустики, в свободном парении я дожидаюсь своих трудолюбивых муравьишек.
Раскрасневшаяся, моя уютная мама, задыхающаяся, удовлетворенная облепиховым трудом бабулечка, сосредоточенный жилистый папа с сигаретой в зубах, сурово мудрый молчаливый дедуля.
– Садись в машину, домовенок Кузя!
Взлохмаченная и розовощекая, вся в земле, облепихе, траве и дачном счастье, протискиваюсь на заднее сиденье и тут же засыпаю.
Смеркается. Уходит в небытие короткий день – вспышка. Размываются очертания покосившейся избушки, панцирной прыгалки, ворчливого запорожца, забытой в кустах панамки... Стираются черты родных людей, все глуше становятся их голоса, превращаясь в эхо...
Я открываю глаза, выныриваю из своего семилетнего детства в одинокую тридцатидевятилетнюю реальность. Мама... Папа... Бабуля... Дедуля... Я еще вернусь к вам. Не раз. Снами и молитвами. Стихами Бродского. Спектаклями и ролями.
***
Значит, нету разлук,
Значит, зря мы просили прощенья
У своих мертвецов,
Значит нет для зимы возвращенья.
Остается одно –
По земле проходить бестревожно.
Невозможно отстать –
Обгонять, только это возможно!
(декабрь 2021г)