Когда-то он был капитаном. Принял одно неверное решение — и трое погибли. Один из них даже не должен был быть на борту. Комиссия всё списала на бурю. Он — на себя.
С тех пор Алексей жил без имени, без права забыть. Уехал в монастырь, стал отшельником...
Той зимой, много лет назад, капитан Алексей стоял на мостике своего судна, упрямо вглядываясь в снежную пелену. Ради срочного груза — древесина для столицы — он принял решение: идти, несмотря на штормовое предупреждение. Река ревела под льдом, метель обдирала стекла, ветер кренил судно, будто сам дьявол тянул его за корму.
Трое не вернулись. Один из них — парень, лет шестнадцати. Сирота. По бумагам — никто. Даже имени не осталось.
Комиссия всё списала на непогоду. Дело закрыли. Алексея списали тоже — без суда, без скандала. Просто стёрли из регистров, как будто и не было.
Он исчез. Постригся налысо. Уехал на край севера, туда, где только сосны, камни и бог. В монастыре его стали звать отец Серафим, хотя сам он имени не выбирал. Он жил в уединённой хижине на косе, заросшей мхом. Раз в неделю брат привозил ему продукты и свечи. Больше ничего не требовалось.
Он молчал. Молился. Колол дрова. Читал Псалтырь. Иногда принимал людей — за советом, за утешением. Поговаривали, будто прозорлив. Он только качал головой и раздувал печь.
Но каждую ночь, без исключения, ему снился сон.
Парень в мокром бушлате стоял на носу лодки. Смотрел — прямо в лицо. Без гнева. Без слов. Только — тишина, горькая, как осенний лёд, и глаза. Такие глаза, что Серафим просыпался с криком, вцепившись в шерстяное одеяло.
Он однажды рассказал всё игумену.
— Ты не убивал его, — сказал старец, положив руку на плечо.
— Но я — и не спас, — ответил Серафим. — А кто, если не я?
Это случилось зимой. Снег скрипел под ногами, как гвозди в крышке гроба.
На утлой лодке к косе подошли двое: женщина лет тридцати и мальчик. Худой, бледный, лет двенадцати. Ни звука не издал с момента прибытия. Только глаза — тёмные, глубокие. Слишком взрослые для ребёнка.
— Он не говорит, — прошептала мать, когда Серафим вышел. — Уже третий год. Врачи… — она запнулась. — Помолитесь. Хоть что-нибудь. Он будто не здесь. Как тень.
Серафим долго молчал, вглядываясь в мальчика. Тот стоял, не отводя взгляда. И в этом взгляде было всё: и холод воды, и ржавчина судов, и пустота.
— Оставь его со мной на три дня, — тихо сказал Серафим. — Только не жди чуда.
Женщина посмотрела испуганно, но кивнула. Больше ей всё равно не во что было верить.
Три дня шли дожди. Мелкие, серые, выматывающие.
Мальчик не плакал. Не жаловался. Сидел у завала камней, гладил старого пса, жевал сухари. Серафим не задавал вопросов. Только читал вслух по вечерам, раскладывал хворост, и однажды — просто сел рядом.
— Знаешь… — начал он, не глядя на ребёнка. — Иногда один взгляд может убить сильнее, чем буря.
Мальчик не ответил. Но глаза его дрогнули.
На третий день, когда мать вернулась, он подошёл к Серафиму и вдруг — тихо, почти шёпотом — сказал:
— Спасибо.
И всё.
Мать рыдала. Прижимала сына к груди, как утопающего. А Серафим не улыбался. Только смотрел вверх, в сизое небо, где ветер рвал облака, как страницы ненаписанной исповеди.
Через неделю его нашли сидящим у иконы. Пальцы — сложены в молитве. Глаза — закрыты. Лицо — спокойное.
Словно он, наконец, услышал то, чего ждал всю жизнь.