Дождь стучал по веткам старого дуба, смывая алые капли с морщинистого лба старика. Алексей Гордеев лежал на земле, широко раскрыв глаза. В них застыло не удивление, а странное облегчение. Его пальцы медленно разжались, выпуская потёртый медальон. Стекло треснуло, и на металл упала капля дождя, словно слеза.
— За Лену, — прошептала женщина в чёрном, опуская пистолет. Гордеев попытался что-то сказать, но изо рта вытек лишь пузырь крови. Последнее, что он услышал — шёпот:
— Теперь она сможет спать спокойно.
Час назад. Лесная тропа.
Гордеев шел медленно, будто знал, что его ждёт в конце пути. Ветер шептал между деревьями, капли дождя скатывались по листве, создавая мелодию тревоги.
— Алексей Гордеев? — услышал он внезапно.
Перед ним стояла женщина — чёрное пальто, седая прядь в тёмных волосах, глаза, как два угля.
— Да, — ответил он, не спрашивая, кто она.
— Вы даже не пытались скрыться.
— Я устал бегать.
Она достала пистолет — старый «Макаров», будто из девяностых.
— Вы знаете, за что.
Он кивнул.
— Я каждый день вижу её лицо.
Внезапно раздался выстрел. Эхо разнеслось по лесу, оставляя после себя глухую тишину.
День назад. В дешёвой гостинице.
На столе лежал конверт без марки, без обратного адреса. Гордеев разорвал его дрожащими руками.
«Она идёт за тобой. За то, что ты сделал в 98-м. Беги, если можешь.»
Он рассмеялся горько. Бежать? Последние двадцать лет он только и делал — менял имя, город, лицо. Пластический хирург в подпольной клинике сотворил ему новую внешность. Но глаза — те же, и память.
Он открыл ящик тумбочки. Там лежал пистолет — смазанный, заряженный, как десять лет назад.
— Нет, — прошептал он, отшвырнув оружие. — Хватит.
1998 год. В переулке.
Тот вечер пах дождём и бензином. Молодой Гордеев, тогда ещё просто «Лёха», бил кулаком по лицу должника:
— Где деньги, сволочь?!
— Лёх, прости, я...
Удар. Ещё удар. Кровь разбрызгана по рукаву кожанки.
— Мама! — тонкий голосок за спиной.
Он обернулся. В переулке стояла девочка — с розовым рюкзаком, бантиками и испуганными глазами.
— Пошла вон! — рявкнул он.
Она побежала, споткнулась о мусорный бак и упала. Голова ударилась о бордюр с глухим стуком.
— Чёрт... — прошептал он, подбежав и перевернув её.
Лицо было бледным, из-под косички сочилась алая нитка.
— Дыши, малышка... Дыши! — он пытался привести её в сознание.
Но грудь не поднималась.
За спиной раздался всхлип — напарник «Костян» стоял, закрыв рот ладонью.
— Мы... мы её убили?
Лёха резко встал.
— Никто ничего не видел. Бежим.
Он даже не знал её имени.
Дождь продолжал стучать по веткам, смывая кровь и слёзы. Гордеев лежал, взгляд застыл, дыхание стало редким и тихим. Его пальцы медленно разжались, и потёртый медальон выпал из ладони. Стекло треснуло, капля дождя упала на металл — словно слеза.
— За Лену, — тихо прошептала женщина в чёрном, опуская пистолет.
Гордеев попытался что-то сказать, но изо рта вытек лишь пузырь крови. В ушах звучал шёпот:
— Теперь она сможет спать спокойно.
Женщина подняла медальон, внутри которого светилась фотография — Лена в первом классе, с улыбкой и пробелом между зубами. Она прошептала:
— Спи спокойно, дочка.
Положила у дуба белую хризантему — символ прощения и памяти — и отошла, растворившись в мокрой тишине леса. Ветер уносил её прочь, унося и тяжесть этого последнего долга.
И только дождь, как последний клятвенный свидетель, умывал всё — и кровь, и слёзы, и сердце, наконец, обретающее покой. А лес — принимает всё. И чужую кровь, и хрустальные слёзы дождя, и сухое дыхание той, кто наконец выполнила свой последний долг.
С рассветом на корнях старого дуба останется только белый цветок и треснутый медальон с детской улыбкой за серебристым стеклом.
И, знаете, станет — чуть легче. Как будто один долг миру возвращён, одна душа получила покой, а кто-то снова сможет спокойно видеть сны.