«Ты ведь сама говорила — главное, чтоб у ребёнка всё было…» — он это произнёс, жуя котлету, не глядя на меня, будто вбивая гвоздь в крышку.
Я молча поставила кастрюлю с супом в раковину. Слишком солёный. Или слишком кислый. Всё казалось слишком. Ком в горле мешал дышать, но он жевал спокойно, как будто я не пришла с другой планеты, где всё кричало о предательстве. Я смотрела на его плечи, на то, как он ковыряет вилкой в тарелке, и в голове вертелось одно: он знал.
Он знал, где я была. И знал, что я всё видела. И всё равно ел. Как будто между нами ничего не случилось. Как будто можно просто переждать, и всё само уляжется. А я не улягусь. Я больше не хочу улаживаться. А он продолжал есть, как ни в чём не бывало, как будто всё нормально. Как будто ничего не произошло. Хотя я всё видела.
За час до этого я стояла на пороге квартиры его бывшей жены. Обычный день, обычный повод — забрать забытую в портфеле тетрадь сына, которого он каждый вторник возил туда и обратно. Я раньше не заходила, всегда просто звонила в домофон, передавали через дверь. Но в тот день она была не дома, а соседка с первого этажа впустила — мол, пусть возьмёт, ключ под ковриком.
Я зашла и остолбенела. Ноги вросли в пол. Будто что-то холодное стекало вдоль позвоночника. В ушах звенело. Сердце глухо бухнуло где-то в груди и застыло. Я не могла дышать — не от жары, не от духоты, а от того, как резко и жестко всё это ударило. Меня будто подменили.
Как будто кто-то ткнул пальцем в самое слабое место — и попал. В голове мелькнуло: "Это всё было могло быть у нас. Почему не у нас?" Щёлкнуло что-то. Тихо, но звонко — как выключатель. Только выключилось не свет, а терпение.
Там пахло свежей краской. На кухне стоял новый гарнитур, точно такой, какой я показывала ему год назад, помнишь? Я тогда сказала: "Смотри, вот такой хочу, он практичный и красивый", а он только фыркнул: "Да кому он нужен, мы и на старом доживём". Я тогда замолчала, как всегда.
А теперь этот гарнитур стоял здесь — у неё., точно такой, какой я сохраняла себе в закладках. Светло-серый, с ящиками доводчиками. Над плитой — вытяжка, как в рекламах. На полу — плитка, тёплая. В гостиной — диван, ещё с плёнкой на подлокотниках, огромный телевизор.
В ванной — новая сантехника, тёплые полотенцесушители, шкафчики. На стене у сына — обои с картой мира, я такие предлагала два года назад, он сказал: "ерунда, обои — пустая трата денег".
А у нас дома... У нас, значит, всё как было. Я как-то спросила: "Может, плитку хоть поменяем в ванной? Она уже вся отошла." — А он: "Ты в ванну, что ли, жить собираешься?" Смеялся.
Или когда про кухню говорила — "Хочется, чтобы посуду было куда складывать, удобно всё было." — Он отвечал: "Хочешь удобно — иди в кафе работай, там всё по нормам.". Облупившаяся плитка. Кухня, где я крашу фасады сама каждый год, чтобы не было видно пятен. Пол, скрипящий. Диван с покрывалом, чтобы скрыть разодранную обивку. Санузел, где унитаз держится на честном слове и старом герметике.
Он вернулся с работы, снял куртку, повесил её на спинку стула, как всегда. Поставил на стол контейнер с ужином, разогрел. Я налила ему чай. Он посмотрел на меня вопросительно, но ничего не сказал. Мы сели за стол.
— Как день прошёл? — неуверенно бросил он, ковыряя котлету.
Я пожала плечами.
— Что-то случилось? — ещё попытка, уже осторожнее.
Я снова промолчала. Ложка гремела о тарелку. Он нервно откашлялся, запил.
— Ты же... ну... ты была у Лены?
Я кивнула.
Повисла пауза. Воздух стал вязким. Только звук чайника в углу и скрип старого стула, когда он поёрзал. А я просто смотрела, как он жуёт, и в каждой его жевательной мышце видела что-то чужое. Чужое, как плитка в той ванной. Чужое, как диван с плёнкой.
Я всё молчала.
— Ты чего такая? — спросил.
Он попытался улыбнуться, криво так, будто надеялся, что от этого всё рассосётся.
— Ну, не обижайся, правда. Просто так сложилось. Ребёнок же.
Я ничего не ответила. Он потёр шею, будто оправдывался перед собой:
— Там у них реально всё старое было. Я ж не для неё старался, а для него. Ты пойми правильно.
Я подняла взгляд. Медленно. Спокойно.
— А для нас — когда?
Он замолчал. И снова потянулся за котлетой.
— Видела квартиру Лены, — только и сказала я.
Он опустил глаза.
— А, ну... Мы просто помогли чуть. Там ремонт совсем убитый был. У ребёнка своя комната, надо же как-то... Ты ведь сама говорила, главное, чтоб у ребёнка всё было…
Я молча ушла в комнату сына. Он спал. В углу — старый комод. Кровать ещё та, что была с детского сада. Я вспомнила, как ещё три года назад рисовала на листочке план — переставим мебель, обновим обои, может, накопим на шкаф-купе. Я даже откладывала — по тысяче в месяц, прятала в конверт.
А он смеялся: "Ты свои бумажки потом сама и клеить будешь". И всё откладывал. То машина сломалась, то командировка, то "сейчас не время". Никаких карт мира на стенах. Только наклейка с мячом, давно выцветшая, как мои надежды на перемены.
Я легла на диван и не сомкнула глаз.
Проснулась рано, ещё до рассвета. Тихо вышла на кухню, босиком по холодному ламинату. Свет не включала — села на табурет, глядела в окно. За окном тускло серело.
Стены вокруг будто сжались, потолок стал ниже. Я провела рукой по облупившейся краске на подоконнике и вдруг поняла — не могу больше. Ни молчать, ни терпеть, ни объяснять. Словно внутри всё устало держаться и просило: сделай хоть что-то. Хоть шаг. Хоть вдох другой. И тогда — решила.
Утром сказала:
— Я поеду к Оксане. Поможешь собрать вещи?
Он не понял:
— Ты чего, Ир? Ты же сама всё знала. Ты ведь говорила: главное — ребёнок. А теперь вдруг это повод уехать?
Я посмотрела на него спокойно, будто издалека.
— Я не говорила: главное — любой ценой. И не говорила, что нас можно вычеркнуть.
Он раздражённо хмыкнул:
— Ты сама толком не зарабатываешь, но претензии — как у министра. Всё тебе не так.
— Потому что я устала быть последней в списке. Даже в своей семье.
Он откинулся на спинку стула и замолчал.. Ну да, вложился чуть — что теперь, ребёнка не жалко?
— Мне жалко. И себя тоже.
Я поехала к Оксане. Потом — в Тверь. Там как раз искали бухгалтера в школу, Оксана помогла устроиться. Мы с сыном сняли двухкомнатную. Не новую, но чистую. Я купила карту мира. Она теперь висит над его кроватью. И плитка в ванной — не отклеивается.
А главное — я смотрю на всё это и не чувствую себя лишней в своей же жизни.
А что дальше?