Аудиокнига: https://youtu.be/3F4nY8Okjzc
Капитан КГБ Украинской ССР Мальцев вышел из уазика, который пах соляркой и пылью, и оказался на безмолвной улице Припяти. Август был тяжёлый, душный, но здесь стояла какая-то мёртвая, загустевшая тишина. Сухие обрывки газет плавно катились по асфальту, застревали у бордюров и исчезали в трещинах бетона. Город перед ним был словно выставка заброшенных воспоминаний — пустые окна, перекошенные качели, ржавые горки. Внутри всё сжалось: сюда ехать не хотелось, это место отторгало сразу. Машина, доставившая его, уже скрылась за поворотом, оставив после себя тонкую полоску пыли. Мальцев медленно вытащил сигарету, сунул обратно в карман — курить здесь казалось кощунством.
Перед отъездом в управлении ходили молчаливые слухи, которые никто не пытался опровергать. На Мальцева смотрели сочувственно, кто-то отворачивался. Официально задание выглядело обыденно: проверка дисциплины и порядка в частях, стоящих в зоне отчуждения. Но даже начальник, вручая конверт, не посмотрел ему в глаза. Майор Калашников, с которым Мальцев когда-то служил бок о бок, позвал его к себе накануне вечером. Сели за стол, вскрыли бутылку, молча налили. Калашников, не слишком заботясь о приличиях, сразу сказал, глядя в стол: "Засветишься там, как светлячок, понял?"
Они пили быстро, будто торопились напиться до потери ясности, чтобы не говорить лишнего. Калашников рассказывал хриплым голосом, почти шёпотом, как будто за стенами стояли уши. Он говорил, что кое-что знает от ликвидаторов, которых сам опрашивал частным порядком, не по приказу. Люди эти не любили говорить, но за чаркой иногда выдавливали из себя странные истории. В районе Рыжего леса, за старым шоссе, попадались поля, где трава становилась черной, а деревья гнили на корню за несколько дней. Птицы избегали этих мест, а приборы, настроенные на радиацию, начинали пищать так, что уши закладывало. Один из ликвидаторов бормотал, что земля там шевелится, как кипящий жир.
Мальцев слушал, не перебивая, только крепче сжимая в руке гранёный стакан. Страх в голосе старого оперативника пробрал его до костей. Смешно было бы надеяться, что ему в Припяти достанется обычная командировка. Он знал, что едет в место, где невидимая смерть сочится из земли и стен. Упрямство подсказывало ему одно: раз приказ отдан, значит, назад дороги нет. Калашников больше ничего не говорил, только наливал и пил, иногда кривясь, словно от боли. Когда они расходились, Калашников молча обнял его на прощание. Мальцев тогда впервые понял, что это не просто служебная поездка.
Теперь он шёл по улице, где всё казалось замершим в странном, болезненном сне. Детская коляска лежала на боку, в заржавевших качелях застряли обрывки тряпья. Газетные стенды были полны "Правдой" с полугодовой давностью выпусков — пожухлые листы трепал ветер. В окнах квартир плясали тени рваных штор, но ни одного движения, ни одного звука. Двери магазинов хлопали от ветра, а вывески скрипели, будто стонали. Город казался брошенным не год назад, а вчера, как будто его обитателей выдернули враз, оставив на месте только пустоту. Мальцев шёл быстро, стараясь не смотреть по сторонам.
Пункт сбора ликвидаторов располагался в шестом микрорайоне, ближе к болотистой части города. Там раньше строили новые дома для сотрудников четвёртого блока, теперь пустовавшие и дезактивированные наскоро. После частичной очистки там поселили воинские подразделения, которые держали вахту по 48 часов. Подразделения стягивались в основном из Чернобыля, который стал оперативной базой для зоны. Солдаты жили в обшарпанных квартирах, спали на пружинных кроватях и ели сухпайки под слабым светом керосинок. Дисциплина держалась на страхе перед невидимым врагом, а не на уставных порядках. Мальцеву было приказано прибыть туда для дальнейших действий.
Дорога к микрорайону шла вдоль обветшавших панельных домов, где асфальт уже начал трескаться от одиночества. Время здесь словно свернулось в клубок, и шаги отдавались гулким эхом от бетонных стен. Мальцев, не сбавляя темпа, внимательно осматривал окрестности — пустота была обманчива. На углу стояли железные качели, ржавые, поросшие пылью, медленно раскачиваясь от слабого ветра. Мимо валялись пустые банки консервов и разбитые каски. Всё говорило о спешной эвакуации и о том, что сюда лучше было бы не возвращаться. Но капитан знал: он уже здесь.
У входа в опорный пункт стоял солдат в противогазе, молча наблюдая за приближающимся офицером. Мальцев кивнул ему, не пытаясь заговорить. Шаги гулко отдавались по бетонным плитам, ведущим к входу в здание. Воздух был тяжёлым, будто пропитанным невидимой гарью. Он остановился перед самой дверью, достал из кармана конверт, ощутив холод бумаги. Момент настал: оттягивать дальше было нельзя. Мальцев разорвал конверт, и треск рвущейся бумаги показался ему слишком громким в этой мёртвой тишине.
В руках Мальцева оказался стандартный бланк с отпечатанной директивой, сложенный вдвое. Бумага была плотная, канцелярская, с едва заметным серым отливом на сгибах. Текст, набранный машинкой, сухо и чётко сообщал: капитану КГБ Мальцеву предстояло изучить аномалию в районе Рыжего леса. Припять, Рыжий лес — звучало это всё так буднично на бумаге, но в реальности веяло смертельной опасностью. Мальцев сжал бумагу в руке и поморщился, чувствуя, как поднимается глухая досада. Он ожидал, конечно, что командировка будет паршивой, но такого откровенного подвоха всё-таки не ждал. Мысленно он выругался в адрес того, кто его сюда засунул.
На ум сразу пришёл начальник управления, Сливко Андрей Петрович, старый, подозрительный тип, злопамятный до безобразия. Мальцев вспомнил один из праздников, когда, расслабившись после пары стаканов, позволил себе приударить за его дочкой. Девчонка сама глазки строила, сама кокетничала, но для такого, как Сливко, это было как нож в печень. Через неделю после того случая Сливко начал его "готовить" — на совещаниях придирался к каждой мелочи, на доклад вызывал чаще обычного. Однажды бросил в лицо фразу: "Капитан, выбирайте себе ровню, а не невест". Мальцев всё понял сразу — и затаился, но, как видно, было уже поздно.
Шагая по пустому коридору опорного пункта, он думал о том, насколько мелочными бывают люди на высоких постах. Тишина вокруг была липкая, застоявшаяся, как в забытом погребе. Под каблуками скрипел песок, стены пахли сыростью и известкой. Где-то далеко гудела старая вентиляция, издавая протяжные стоны. Мальцев шёл неторопливо, прислушиваясь к каждому шороху, стараясь держаться в тени. Вдруг сбоку послышались голоса — кто-то говорил, не утруждая себя шёпотом. Он остановился, оставаясь вне поля зрения.
Басовитый голос с явным раздражением бубнил: "Вчера командир роты, чтоб он околел, сказал, что с КГБ какой-то хмырь должен приехать. Надо ему содействие оказать". Второй голос, тоньше и злее, сразу оборвал его: "Кончай гундеть, нас вдвоём инструктировали, ясно тебе? Не надо было по ночам из части бегать, вот теперь хлебаем". Басовитый что-то проворчал в ответ, но слов Мальцев не разобрал. Его больше интересовал тон — недовольство, страх, раздражение. Всё было на месте, как и ожидалось. Капитан ухмыльнулся краем губ и двинулся дальше.
Его шаги были почти неслышными, но разговор оборвался, как только он приблизился к источнику звука. За деревянной дверью два солдата, не подозревая о его присутствии, продолжали перебрасываться короткими фразами. "Я ещё с тобой, козлом, связался", — пробурчал один. Мальцев позволил себе лёгкую усмешку — давно уже не приходилось видеть такую беспечность в обращении. В таких условиях забывали о дисциплине быстро. Но он не собирался устраивать им показательную взбучку — пока что. Главное было дать понять, кто здесь хозяин.
Он сделал ещё шаг и оказался в проёме, глядя на двух замерших фигур в полуразвалившихся гимнастёрках. Один из них только что выкрикнул: "Ну где этот хмырь?!" — и остолбенел, увидев капитана. Мальцев остановился прямо перед ними, не торопясь доставать удостоверение. В коридоре стояла вязкая тишина, в которой звуки казались ненастоящими. Он окинул их тяжёлым взглядом, выждал короткую паузу и спокойно сказал: "Здесь я". Голоса бойцов пропали, словно их и не было.
Мальцев неторопливо вынул из внутреннего кармана удостоверение, разворачивая его лицевой стороной к солдатам. Документ был строгий, простой, без всяких прикрас — достаточно одного взгляда, чтобы понять, кто перед тобой. Лица солдат побледнели, как тряпичные мешки, их руки судорожно метнулись к козырькам. Одновременно оба вытянулись в струнку и отдали воинское приветствие, шлёпнув ладонями по фуражкам. Всё происходило почти комично, но Мальцев не собирался улыбаться. У него было дело, и времени на игры не оставалось.
Мальцев, не торопясь убирая удостоверение обратно в карман, окинул солдат внимательным взглядом. Оба были облачены в неполный комплект ОЗК — химзащита висела на них тяжело, как мокрые тряпки, а противогазы болтались в подсумках на поясе. Вид у бойцов был измученный, запылённый, с серыми под глазами кругами. Мальцеву это не понравилось сразу: нормальные подразделения так не выглядели. Слишком неряшливо, слишком неорганизованно для зоны, где каждый вдох мог стать последним. Он уже тогда понял — проводника ему не дадут. Подставили его аккуратно, по всем правилам.
Всё складывалось в слишком явную картину. Войсковое командование явно получило указание: встретить и "содействовать", но без лишнего рвения. Послали двух бойцов-залётчиков, самых ненадёжных, чтобы спихнуть заботу о безопасности на него самого. Ни одного офицера, ни командира патруля — только два недобитых салаги, которых подставили за какие-то прошлые грехи. Мальцев глянул на них ещё раз: один молодой, остриженный почти под ноль, второй постарше, с тёмным заросшим лицом. Типичный отходняк от армейской обоймы. Всё ясно без лишних слов.
Мальцев сдержал злость, но внутри клокотало. Сливко всё организовал аккуратно — и бумажкой прикрылся, и людей подготовил так, что возмущаться было бесполезно. Только вот что теперь? Просто взять и переться в Рыжий лес, без плана, без поддержки? Он мысленно перебрал указания в директиве. Там сухо значилось: "провести обследование, зафиксировать материалы, доложить о фактах нарушений". Про фотоматериалы было написано особо, подчёркнуто жирным шрифтом. Только вот — на что снимать? Где фотоаппарат, мать его так? Ни слова об этом в конверте не было.
Глядя на обшарпанный стол и облупленные стены, Мальцев почувствовал, как закипает раздражение. Всё до мелочей кричало о том, что его здесь не ждали. Он быстро прикинул: самодельную камеру на коленке не соорудишь, а за аппарат обратно в город не поедешь. Придётся выкручиваться на месте. Но сначала нужно было понять, кто перед ним и насколько эти двое хоть что-то соображают. Мальцев кивнул на лавку у стены, холодно приказав: "Сесть". Солдаты, щёлкнув каблуками, послушно плюхнулись на место.
Сам он уселся за стол, скрипнув стулом, стараясь придать себе вид спокойного и уверенного. Помещение оказалось обычной бытовкой, переделанной наскоро под штаб. Голые стены, единственная тусклая лампочка под потолком, запах сырой пыли и старой краски. На одном из столов валялась старая карта Припяти, свёрнутая в трубку, несколько протертых стульев были придвинуты к стенам. Всё выглядело так, будто за последние полгода здесь мало что изменилось. Мальцев не удивился — на зону, видно, давно махнули рукой.
Он сцепил пальцы в замок и посмотрел на бойцов, спокойно, без лишней спешки. Нужно было начинать с малого, вытаскивать из них хоть какую-то информацию. Пугать пока смысла не было, а вот разговорить — вполне. В их положении разговорчивость — это почти инстинкт. Мальцев задержал паузу, дав им ещё немного поёрзать на месте, прочувствовать ситуацию. Потом негромко спросил: "Как обстановка в Припяти после эвакуации?" Солдаты бросили взгляды друг на друга, явно ожидая, кто начнёт первым.
Мальцев выдержал спокойный тон, не повышая голоса. Нужно было выяснить всё: патрулируется ли город, кто и как ходит по улицам, есть ли какие-то заметные изменения. Если здесь действительно были аномалии, то их следы в городе могли выдать себя. Тем более, что слухи о странностях после аварии ходили самые разные. Он смотрел на солдат холодно, отстранённо, словно на винтики большого механизма. "Патрулируется ли город?" — повторил он чуть жёстче, упирая взглядом в глаза старшего. Солдаты снова замялись, собираясь с мыслями.
Первым заговорил солдат постарше, неловко привстав и снова осев на лавку. Назвался он коротко: "Ефрейтор Гуреев Сергей". Гуреев говорил осторожно, выбирая слова, будто боялся лишнего сказать. Он сообщил, что патрули в Припяти выставляются ежедневно, но точную схему передвижения ему знать не положено. Солдаты идут по утверждённым маршрутам, меняются через каждые несколько часов. Кто именно составляет маршруты и по каким принципам — ему тоже не докладывали. Гуреев пожал плечами, показывая, что его знания ограничены. Мальцев кивнул, не выказывая эмоций.
Ефрейтор продолжил, опустив глаза в пол, будто отчитываясь перед строем. В трёх километрах от города, ближе к Чернобыльской станции, действительно выставлены патрули. Но это уже не их уровень — там работают усиленные отряды. О схеме их работы, количестве людей и задачах ему ничего не известно. Он добавил, что туда рядовым вроде него соваться запрещено. В его голосе чувствовалась усталость и желание быстрее закончить этот разговор. Мальцев слушал молча, фиксируя детали.
Тишину нарушил второй солдат, более молодой, с торопливой речью и слегка провинциальным акцентом. Он поёрзал на месте, почесал затылок и заговорил, будто решаясь на что-то. "Товарищ капитан," — начал он, — "месяц назад здесь уже человек из КГБ был. Шерстил ментов, которые квартиры с дезактиваторами обходили". Он говорил быстро, словно боялся, что его перебьют. Смысл был простой: милиционеры, работавшие по квартирам после эвакуации, начали прихватывать золотые изделия. По словам солдата, дело дошло до суда.
Мальцев не шевельнулся, слушая без выражения. Такие истории были вполне ожидаемы в местах, откуда людей увели срочно, оставив целые квартиры с ценностями. Солдат рассказывал, что тогда всех ментов сильно трясли, допрашивали, а нескольких даже этапировали куда-то на "материк". Вид у молодого был встревоженный, будто он не знал, не попадёт ли теперь и ему за компанию. Закончив рассказ, он замолчал и бросил на капитана осторожный взгляд. Вопрос повис в воздухе, явный, почти осязаемый.
Наконец, солдат задал его вслух: "Вы не для этого сюда приехали?" Голос его дрогнул на последних словах, в комнате снова стало слишком тихо. Мальцев выдержал короткую паузу, разглядывая лица бойцов, измученных, пыльных, но ещё не совсем растерявших воинскую выправку. Затем он холодно, без запинки ответил: "Нет. Моё задание — исследовать Рыжий лес". Ответ был сухим, как выстрел. Без намёков, без пояснений.
Солдаты снова переглянулись, словно проверяя друг друга глазами. На их лицах мелькнула смесь облегчения и недоумения. Мальцев сделал вид, что не заметил этой немой сцены. Он прекрасно понимал: и без его объяснений слухи в зоне расползались быстро, и каждое новое лицо становилось поводом для догадок. Здесь никто не верил официальным версиям, здесь верили только в собственные страхи. Мальцев выпрямился на стуле, уже настраиваясь на дальнейший разговор.
В помещении повис тяжёлый воздух, смешанный с запахом старой краски и человеческой усталости. Лампа над головой потрескивала, бросая неровный свет на стены. Мальцев чуть наклонился вперёд, сцепив пальцы в замок. Солдаты сидели тихо, ожидая, что будет дальше. На их гимнастёрках проступили тёмные пятна от пота, но они сидели не шевелясь. Всё шло правильно: сначала установить порядок, потом уже двигаться к делу. Мальцев молча наблюдал за ними, давая им привыкнуть к его присутствию.
Рядовой, что сидел справа, поднял глаза и заговорил, на этот раз уже без стеснения. Назвался он Скачко Фёдором, голос у него был молодой, чуть глуховатый. "Так это же двести километров, товарищ капитан," — сказал он. — "Чего его обследовать? Его с вертолёта облетали! Там радиация, мама не горюй!" Он говорил искренне, почти по-детски, явно не понимая всей задумки командования. Мальцев не стал реагировать, пропустил реплику мимо ушей. Что-то подобное он и сам подозревал ещё в Киеве, когда видел схему зоны. Рыжий лес был территорией, куда совали нос либо совсем отчаянные, либо приговорённые.
Мальцев нахмурился и холодно приказал: "Отставить разговоры". Его тон не оставлял места для возражений. Солдаты мгновенно притихли, подтянувшись на своих местах. Мальцев чувствовал, что разговоры только расшатывают их и без того зыбкое спокойствие. Он резко сменил тему, задав вопрос в лоб: "Есть ли у вас связь с командованием?" Задержался взглядом на ефрейторе Гурееве, ожидая ответа. Солдаты переглянулись, будто сверяясь, кому говорить. Гуреев, моргнув, махнул в сторону стены за спиной Мальцева.
Там, в углу на табуретке, стояла допотопная армейская рация, обмотанная тряпичной изолентой. Ефрейтор коротко пояснил, что связь есть, но работает нестабильно — иногда ловит, иногда глохнет на весь день. Потом Гуреев, словно в подтверждение слов Скачко, добавил: "Товарищ капитан, рядовой прав. Это опасно. На обследование Рыжего леса приказа от командования не было". Говорил он спокойно, без дерзости, скорее как человек, пытающийся объяснить очевидное. Мальцев слушал его, не меняя выражения лица. Всё это его не интересовало.
"Приказ будет", — спокойно сказал Мальцев, не повышая голоса. Он требовал, чтобы немедленно вышли на связь с командованием и запросили инструкции. Солдаты закивали, понимая, что спорить бессмысленно. Гуреев встал, начал возиться с рацией, настраивая частоту. В помещении снова повисла вязкая тишина, наполненная только потрескиванием старого динамика. Но прежде чем они успели что-то передать, снаружи донёсся шелест шин по асфальту и скрип тормозов. Мальцев насторожился, не меняя положения.
Гуреев повернул голову к окну и коротко сказал: "Прибыла наша смена, товарищ капитан. С ними должен быть командир взвода". В голосе его звучало облегчение, как у человека, который рад переложить ответственность на кого-то повыше. Мальцев не стал отвечать, только немного повернулся к выходу. Ждать оставалось недолго. Он слышал, как за дверью хлопают двери грузовика, звучат команды. Новая группа бойцов уже начинала выгружаться и строиться во дворе.
Прошло около пяти минут. В помещение вошли трое солдат, перекинутые через плечо противогазы и автоматы за спиной. За ними шагал старший лейтенант, молодой, плечистый, с внимательным и слегка настороженным взглядом. Бойцы замерли у входа, а старлей остановился в центре комнаты, осматривая незнакомца в форме КГБ. На его лице читалась растерянность — явно не ожидал увидеть здесь кого-то постороннего. Мальцев поднялся со стула и неторопливо подошёл ближе.
Он молча вынул удостоверение и развернул его перед лицом старшего лейтенанта. Лампа над головой покачнулась от сквозняка, отбрасывая дрожащую тень на стены. Старлей чуть дёрнулся, потом резко вытянулся в струнку и вскинул руку в приветствии. Мальцев не торопился прятать корочку, позволяя командиру как следует рассмотреть её. Всё шло своим чередом — как и должно было быть с самого начала.
Старлей, не раздумывая, коротко махнул рукой в сторону Скачко и Гуреева. "Собираться! В часть!" — бросил он, и солдаты, переглянувшись, поспешно начали подхватывать свои вещи. Не выказывая ни малейшего почтения к тому, что перед ним стоял капитан КГБ, старший лейтенант сам уселся на стул напротив Мальцева. Жест был откровенно показательный: показать, кто здесь в опорном пункте хозяин. Мальцев внимательно наблюдал, но пока молчал. Солдаты в углу натягивали мешковатые комбинезоны ОЗК, поправляли подсумки с противогазами. По приказу старлея трое новоприбывших бойцов начали готовиться к выходу.
Старлей не торопясь отдал инструкции: в полном ОЗК обойти территорию вокруг опорника, не ближе пятисот метров. Если увидят бродячих собак — стрелять на месте, без предупреждений. Потом пройти к пятому микрорайону, к заброшенному детскому саду "Солнышко", потом к зданию ЖКХ и к старой конторе милиции. Говорил он спокойно, деловито, словно раздавал обычные рабочие задания. Приказ звучал обыденно, но в нём сквозила напряжённость. Он добавил, что с наблюдательного пункта на крыше восьмидесятой школы ночью видели в том квадрате странные вспышки. Команды были чёткие, без объяснений.
Солдаты не задавали вопросов. Они привычно проверили оружие, натянули противогазы, застегнули пряжки ОЗК. Пыльная тишина окутала комнату, когда они один за другим вышли на улицу. Дверь за ними скрипнула и захлопнулась, оставив внутри только Мальцева и старлея. Тот медленно повернулся к капитану, окинул его внимательным, тяжёлым взглядом. На лице не было ни особого уважения, ни враждебности — только скучная усталость человека, который видел за последнее время слишком многое. Он протянул руку вперёд.
"Николай," — коротко сказал старлей. Его ладонь была твёрдой, шершавой от работы и пыли. Мальцев без лишних слов пожал руку и ответил тем же: "Николай." В их взглядах на мгновение мелькнуло молчаливое согласие: чужих здесь нет, каждый сам за себя. Старлей уселся поудобнее, покосился на забитую окнами стену и замолчал, явно ожидая продолжения. Мальцев коротко изложил ему суть своего задания — обследование Рыжего леса, фотоматериалы, отчётность перед управлением.
Старлей выслушал его молча, ни разу не перебивая. Лишь в конце усмехнулся, коротко и зло, будто услышал плохую шутку. Он покачал головой и, щурясь, сказал: "Ваше задание выслушать невозможно." В его голосе сквозила смесь усталости и плохо скрытого раздражения. Мальцев напрягся, чувствуя, как закипает внутреннее недовольство. Ситуация начинала разворачиваться в неудобную сторону. Здесь, в этой дыре, каждый лишний шаг стоил слишком дорого.
Мальцев вскинул брови и медленно подался вперёд, упершись ладонями в стол. "То есть как?!" — резко спросил он, удерживая голос от крика. — "Вы что такое говорите? У меня приказ! Директива!" Лицо его побледнело, губы сжались в тонкую линию. Он ощущал, как злость поднимается вверх, сжимая горло. За годы службы он привык к неподчинению на словах, но не к такому откровенному вызову. И сейчас Мальцев понимал: просто приказом он здесь ничего не добьётся.
Старлей снова усмехнулся, на этот раз чуть шире, открыто, как человек, который не боится сказать лишнего. Он спокойно посмотрел Мальцеву в глаза и медленно, с ленцой проговорил: "Не надо орать, капитан. И не сверли меня взглядом." В его голосе не было злости — только усталость и какая-то тяжёлая, обыденная прямая сила. "Мне что КГБ, что МВД — одно и то же. Я тут старлей в вооружённых силах," — продолжил он. В словах слышалась уверенность человека, который давно уже перестал строить иллюзии о службе. Мальцев молча смотрел на него, сжав кулаки под столом. Всё было не так просто, как он ожидал.
Старлей говорил спокойно, никуда не торопясь, будто читал давно заученный текст. "Ты, наверное, не понимаешь, куда попал," — сказал он, понизив голос. — "Ты знаешь, что такое зона в тридцать километров? Что такое Припять? Что вообще здесь произошло?" Последние слова он произнёс почти шёпотом, но от этого они прозвучали ещё тяжелее. Мальцев приоткрыл рот, собираясь что-то возразить, но осёкся. Внутри поднялась волна раздражения, но он удержал её. В этой обстановке лучше было сначала слушать.
Старлей слегка наклонился вперёд и продолжил уже более деловым тоном. Он сказал, что командир части направил его сюда не просто так, а специально — провести своего рода инструктаж. "Чтобы ты, капитан, не лез, куда не надо," — добавил он, криво усмехнувшись. После этих слов он расстегнул подсумок на поясе и вынул оттуда аккуратную, немного потрёпанную стопку фотографий. Сдвинув в сторону пыльный термос, старлей положил снимки на стол перед Мальцевым. "Ознакомься," — коротко кивнул он.
Фотографии были чёрно-белыми, некоторые слегка выгоревшие, с рваными краями. Мальцев мельком заметил: полуразрушенные дома, обугленные деревья, пустые поля с чёрными пятнами, словно прожжённые чем-то невидимым. Он не стал трогать их сразу. Старлей, не дожидаясь его реакции, опустил рядом на стол вещмешок. Из него он вытащил комплект ОЗК и противогаз, бросив их рядом с фотографиями. "Для начала переоденься," — сказал он спокойно, как будто отдавал будничный приказ младшему по званию.
Мальцев ещё раз бросил взгляд на фотографии, но понял, что спорить здесь бессмысленно. Он молча потянулся к ОЗК, начал снимать гимнастёрку и натягивать тяжёлую защитную ткань. Материя была жёсткая, пропитанная запахом резины и какой-то химии. Противогаз оказался старой модели, с тугой маской и треснувшей лямкой, но других вариантов не было. Старлей всё это время стоял, скрестив руки на груди, молча наблюдая за ним. Лицо его было закрытым, каменным, без малейшего намёка на участие.
Когда Мальцев застегнул последние пряжки, старлей наконец заговорил снова. Его голос был ровным, без особой окраски. "Зона здесь считается дезактивированной," — сказал он. — "Но радиация есть. В основном — остаточные поля. Они лежат кусками, словно невидимые болота." Он говорил тихо, но каждое слово было тяжёлым, как набат. "Шагнёшь в такое поле — и считай, уже списан." В комнате становилось всё душнее, несмотря на прохладу, проникавшую через оконные щели.
Мальцев тяжело опустился на стул, поправляя на плечах ОЗК, но противогаз оставил висеть на шее. Старлей тоже не спешил надевать маску — значит, здесь ещё можно было дышать без неё. Капитан протянул руку к стопке фотографий, взял верхнюю и поднёс ближе к глазам. На снимке была улица города, пустая и сероватая, но у стен универмага, прямо под вывеской, лежали три человеческих тела. Мужчины были в странных позах — один навзничь, с руками, раскинутыми в стороны, другой на боку, будто споткнулся и не встал, третий скорчился, словно в последнюю секунду пытался защититься. От поз останков веяло чем-то страшным, чуждым.
Мальцев поморщился и отложил снимок, стараясь не задерживать взгляд на телах. Взял следующую фотографию: разрушенная кровля энергоблока, огромная дыра в центре, словно вырванный кусок тела. Вокруг на крышах валялись обломки, сожжённые металлические конструкции, торчали перекрученные балки. Мальцев поднял глаза на старлея. Тот только кивнул коротко, будто заранее знал, что скажет капитан. "Облёт с вертолёта," — пояснил он. — "В первые две недели после аварии. Снимали обзор." Мальцев почувствовал, как пересохло в горле, кадык дёрнулся от глотка.
Он осторожно отложил и это фото, чувствуя, как под кожей нарастает тяжесть. Третьим в стопке оказалось цветное фото: Рыжий лес. Изломанные деревья, словно обожжённые гигантской волной, стояли корявыми остовами. В некоторых местах кроны были выворочены наружу, а стволы приобрели грязно-рыжий цвет, как будто их обдали кислотой. На заднем плане виднелись крошечные остовы машин, разбросанные, как детские игрушки. Снимок был сделан с воздуха, и из этой высоты лес казался полем мёртвых спичек. Мальцев медленно положил фотографию обратно на стол.
Следующее фото заставило его сердце пропустить удар. На нём была запечатлена дорога у Рыжего леса, вдоль которой тянулась вереница мёртвых тел. Мужчины, женщины, дети — в руках у некоторых были узлы с вещами, у кого-то детские игрушки. Люди лежали, как попало, многие лицом в землю, будто пытались спрятаться. Картина была такой ужасной, что Мальцев инстинктивно отдёрнул голову, а пальцы побелели на краях снимка. Он медленно перевёл взгляд на старлея, ожидая объяснений.
Старлей молча посмотрел на фото, потом горько скривился. "А ты не знал?" — спросил он тихо, будто удивляясь. — "Это население Припяти. Те, кто в первую ночь аварии решил уходить пешком." Он говорил почти без выражения, глядя куда-то мимо. "Попали под облако. Реактор сжёг лес выбросом — и этих людей вместе с ним." Голос его был ровный, без дрожи, но в нём слышалась боль усталого человека. "Дезактиваторы убрали их почти сразу. Но снимок остался — один из первых облётов."
Мальцев потрясённо смотрел на фото, чувствуя, как в груди нарастает тяжёлый ком. Старлей продолжал спокойно, будто рассказывая о каком-то далёком, чужом событии. "Люди шли и падали замертво. Старики, бабы, мужики, детишки. У кого были машины — уехали сразу, до того, как дороги перекрыли." Он говорил без пафоса, сухо, словно не хотел оживлять эти сцены в своей памяти. Словно слишком многое видел своими глазами, чтобы позволить себе эмоции.
"Закрывали дороги?" — хрипло спросил Мальцев, будто не веря в происходящее. Старлей кивнул, бросив короткий взгляд на окно, за которым медленно ползли тени заброшенного города. "А как ты думал?" — спросил он. — "Режим секретности. Сначала — полная блокировка. Потом, когда начали стягивать бригады со всего Союза, понемногу приоткрыли информацию." Его голос звучал устало, с отголоском давнего, тяжёлого подчинения приказу. Никто не спрашивал мнения тех, кто был в первых рядах.
Старлей выпрямился на стуле, потянулся за стоявшей в углу жестяной кружкой, но пить не стал. "Наша часть, РХБЗ," — продолжил он. — "Вошла одной из первых." Он сказал это почти с гордостью, но сразу же с горечью добавил: "Восемьдесят процентов наших сейчас лечатся от лучевой. Из них две трети сгорели в госпиталях." Последние слова он произнёс глухо, опуская глаза на свои натруженные руки. И в этом коротком признании звучала вся правда о той войне, о которой никто не хотел говорить вслух.
Снаружи раздались одиночные выстрелы — короткие, резкие, как удары молотка по железу. За ними последовала короткая очередь, с хриплым эхом расползшаяся по пустым бетонным улицам. Затем ещё пара одиночных хлопков, будто кто-то вяло отстреливался в вязкой тишине мёртвого города. Старлей замер, вслушиваясь, весь подобравшись, словно опытный зверь в засаде. Мальцев тоже напрягся, чувствуя, как в груди поднимается липкий холодок. Несколько секунд они оба молча ловили каждый звук. Но вскоре старлей махнул рукой и процедил сквозь зубы: "Мои. На бродяжек нарвались."
Он без спешки подтянул к себе стопку фотографий, вытянул одну, перевернул и положил перед Мальцевым. Капитан наклонился ближе, вглядываясь в мутные пятна чёрно-белого изображения. На траве, выжженной пятнами до земли, лежала тварь. Кожа на ней слазила кусками, как старая краска с обгорелой доски, обнажая красные мясистые лоскутья. Пасть раскрыта, оскалена в нечеловеческой злобе, на жёлтых зубах засохла тёмная кровь. Из мутных глаз, в которых уже не было жизни, словно сочилась глухая ненависть. Мальцев отшатнулся чуть назад, глядя на это.
"Это собака, что ли?" — спросил он сипло, не узнавая собственного голоса. Старлей только кивнул, даже не моргнув. "Да," — сказал он глухо. — "И были нападения." Его слова были как глухие удары молота, короткие и тяжёлые. "В Рыжем лесу их целые своры," — продолжил он. — "Ослеплённые, обожжённые, одичавшие. Они рвут всё живое, кидаются на запах, на движение." Старлей говорил об этом так буднично, что от этого становилось только страшнее.
Мальцев вновь перевёл взгляд на фотографию. Теперь он замечал больше: вывернутые суставы, пятна ожогов по бокам, уродливые наросты на шее. Тварь выглядела так, будто сама природа отвергла её, превратив в чудовище. Где-то за стенами здания раздался ещё один отдалённый выстрел, короткий и резкий. Мальцев с трудом подавил дрожь. Всё, что он слышал до этого о зоне, оказалось жалкой тенью перед тем, что открывалось перед ним сейчас. Это была чужая земля, где действовали совсем другие законы.
"Рыжий лес патрулируется, но толку мало," — сказал старлей. — "Твари лезут из чащи, как тараканы из-под гнилой доски." Его голос был мрачным, как поздний осенний ветер. "На патрули нападали не раз. Был случай — рвали живьём, как тряпичных кукол." Он замолчал, глядя сквозь стену куда-то в темноту. Мальцев снова почувствовал, как по его коже ползёт холодный пот. Ему показалось, что даже воздух здесь стал плотнее, тяжелее, словно насыщенный чем-то недобрым.
"Вот почему твоя задача невыполнима," — спокойно добавил старлей, словно ставя точку. Его глаза были пустыми, словно выжженными этой землёй так же, как и лица мёртвых деревьев за окном. "Вы там шагу не ступите без риска для жизни. Ни один отчёт не стоит твоей шкуры." Слова звучали тихо, но от них хотелось встать и уйти, плюнув на все приказы. Мальцев сидел, сжав кулаки на коленях, и смотрел на стол, где валялась фотография мёртвой твари.
Он поднял глаза на старлея, ища в его лице хотя бы намёк на преувеличение, на ложь — но не нашёл ничего, кроме тяжёлой усталости. Всё было правдой. Всё это происходило здесь, совсем рядом. Секреты зоны были грязными, страшными, и в них не было места для красивых слов о героизме. "Но у меня приказ!" — вдруг резко сказал Мальцев, почти выкрикнул, словно отгоняя от себя наваливающееся отчаяние. Голос его отразился от стен глухим, пустым эхом.
Старлей усмехнулся, но на этот раз в его усмешке не было ни веселья, ни издёвки — одна только тяжёлая усталость. "А кто тебе мешает его выполнить?" — спросил он, разминая пальцы. — "Пиши отчёт." Мальцев продолжал молча смотреть на него, а старлей между тем заговорил дальше: "Бумага есть? Нет? Так бери эти фото." Он кивнул на стопку снимков, где лежали жуткие кадры с разрушениями и трупами. "Кроме тех, что с облёта... хотя хрен с тобой, бери и их," — махнул он рукой. — "Докладывай наверх, может ваше управление наконец почешется."
Мальцев нахмурился, глядя на фотографии, как на свидетельства чужой войны, в которой ему теперь предстояло участвовать. Голос разума в словах старлея звучал просто и прямо. Ничего хорошего в выполнении приказа здесь не было — одна формальность, ради которой можно было запросто лишиться здоровья или жизни. Сам он не хотел оставаться здесь ни на минуту больше положенного, это было ясно без слов. Он тяжело выдохнул и кивнул, принимая нехитрую правду, сказанную ему без прикрас. Потом, немного помедлив, задал вопрос.
"Слушай, Николай," — сказал он, впервые обратившись по имени, — "а здесь как вообще фон?" Старлей откинулся на стуле, скривившись, словно вспоминая что-то неприятное. "Жить будешь," — ответил он, махнув рукой. — "Только в ближайший месяц детей не делай." Его голос был усталым, но в нём чувствовалась странная, мрачная забота. Он потянулся к подсумку, достал оттуда армейскую аптечку, потрёпанную и вытертую до блеска. Достал три небольшие таблетки и аккуратно выложил их на стол перед Мальцевым.
"Жахни одну сейчас," — продолжил старлей, не глядя на него. — "Через три часа — вторую. Ещё одну — на следующее утро." Он говорил деловито, словно раздавал обычные распоряжения на построении. "Моча будет чёрная, не пугайся," — добавил он. — "Дома купишь в аптеке тиосульфат натрия и проколешь курс. Сам сможешь." Его голос был холодным, почти безжизненным, но в нём чувствовалась привычная забота солдата о другом солдате. Мальцев молча слушал, ощущая, как что-то тяжёлое садится в груди.
Это было не страх — страх он давно научился глушить. Это было другое, странное, неприятное чувство, как будто он оказался в мире, где всё работало против живого. Мальцев молча взял таблетки, сжал их в кулаке и убрал в карман ОЗК. Вопросы отпали сами собой: здесь выживали только те, кто слушал тех, кто прошёл через грязь и пепел. Старлей смотрел на него равнодушно, но за этой маской чувствовалось: он понимал, что именно сейчас происходит у капитана внутри. Понимал и не спешил вмешиваться.
"Машина будет через час," — сказал старлей, глядя куда-то в сторону, словно уже видя её фары в тумане. — "Я специально остался, чтобы поговорить." Голос его был тихим, почти невыразительным. — "Бойцов позже заберут отдельной машиной." Мальцев кивнул, хотя особого облегчения это ему не принесло. Всё равно до часа нужно было сидеть здесь, в этой пустой бетонной клетке, дыша тяжёлым воздухом мёртвого города. Он поднялся со скрипом стула и посмотрел на старлея почти в упор.
"А вы сами здесь как держитесь?" — спросил он, и голос его прозвучал глухо, не так, как он хотел. Старлей криво усмехнулся, вздохнул и пожал плечами, словно сбрасывая с себя лишние вопросы. "А у нас приказ!" — сказал он просто, без злости и без гордости, как говорит человек, который давно уже привык жить по чужой воле. И в этих словах звучала такая усталость, что Мальцев вдруг понял — настоящая радиация здесь была не в земле. Она была в людях.
Мальцев уехал, забрав с собой папку с фотографиями, таблетки в кармане и глухое чувство тревоги внутри. Старлей смотрел ему вслед без особого интереса. Нарушит он приказ или выполнит — дело его личное, в зоне каждый сам за себя. Он сделал всё, что мог: предупредил, объяснил, дал шанс уйти живым. Больше за него никто отвечать не собирался. Старлей ссутулился, присев на край стола, и закурил короткую крепкую самокрутку. Воздух в помещении стоял тяжёлый, густой, пахнущий сыростью и старой краской. За окном сгущались серые сумерки.
Идти в Рыжий лес без взвода, без пулемётного отделения, без поддержки — глупость, на которую идут либо по приказу, либо в последний раз в жизни. Старлей об этом думал с мрачной насмешкой, вспоминая тех, кто пытался геройствовать в первые недели после аварии. Никого из них уже не было. Он встряхнул пепел с самокрутки, когда вдруг в помещение почти ввалился один из его солдат, запыхавшийся, с тревогой в глазах. "Товарищ старший лейтенант!" — выпалил он. — "По дороге пылит БТР! Подбоем, портативная рация приказала сниматься!"
Старлей резко вскочил, самокрутка упала на пол и задымила в пыли. Он шагнул к войсковой рации, что стояла на табурете у стены, и быстро начал настраиваться на приём. Пальцы его двигались чётко, без лишней суеты, как у человека, для которого такие моменты были привычными. Сквозь треск эфира пробился глухой, напряжённый голос дежурного: "Отделение с секторов 3, 5 и 15 — эвакуация. Облако пыли с могильника. Роза ветров — в вашем направлении." Несколько секунд Старлей молча вслушивался в повторяющееся сообщение, пока в ушах не забарабанила кровь.
Он коротко выругался, прикусив язык, чтобы не дать себе сорваться. Всё стало ясно без объяснений. Могильник, где хоронили радиоактивные обломки, не удержал слой укрывного материала, и поднявшийся ветер гнал заражённую пыль прямо на них. БТР с радиационной защитой вышел на эвакуацию — значит, дело серьёзное. Старлей быстро повернулся к солдату, который стоял в растерянности у двери. "Готовься!" — рявкнул он. — "Снаряжение! Противогазы! Всё на себя немедленно!" Солдат метнулся выполнять приказ.
Старлей натянул на голову капюшон ОЗК, проверяя каждую застёжку машинально, как дышал. Его движения были точными, отработанными, словно он готовился не к эвакуации, а к очередному учению. Но внутри что-то неприятно сжималось, как пружина, слишком туго. Он достал противогаз, прижал его к лицу, чувствуя, как резина холодит кожу. Фильтр щёлкнул на месте, стеклянные глаза маски погасили последние искры эмоций. Старлей ещё раз проверил рацию, закинул вещмешок за спину и шагнул к выходу.
На пороге он остановился, бросив последний взгляд на убогую, заброшенную бытовку, которая была их временным укрытием. За дверью завывал ветер, приносящий с собой странный сладковатый запах — запах гнили, мокрой земли и чего-то другого, чего нельзя было назвать. Старлей шагнул наружу, тяжело ступая по потрескавшемуся асфальту. Пыль уже начинала стелиться по земле густым серым ковром, пряча следы. Ветер усиливался с каждой минутой, дёргая капюшон ОЗК, словно за уши.
На горизонте поднималась грязно-серая туча, медленно разрастаясь, закрывая небо. В слабом свете уходящего дня она казалась живой, вечно шевелящейся массой, полной невидимой угрозы. Старлей стоял, глядя на надвигающееся облако, стиснув кулаки в перчатках. Ни страха, ни отчаяния на его лице не было — только усталое, тупое принятие происходящего. Он уже знал, что делать, и знал цену каждой минуты промедления. Сквозь вой ветра он услышал треск подъезжающего БТРа и направился к нему, не оглядываясь.