— А почему цена такая? — свербящий мозг вопрос вырвался непроизвольно.
— Какая «такая»? — тут же «покрыла» старушка-хозяйка, причем абсолютно не вопросительной, а угрожающей интонацией.
— Ну-у… — потянул Гриша, досадуя, зачем он вообще это спросил: комната, с шикарным ремонтом, задарма, а он еще вопросы задает.
Раз уж завел разговор, нужно было как-то продолжать, хотя, хозяйка скользила взглядом от натяжного потолка по шелкографии стен на новенький ламинат и обратно к потолку, всем видом намекая, что ей не особо надобно затягивать беседу, сдать бы поскорее и…
И Гриша свернул на другую тему:
— А сосе…
— Тихие, — перебила хозяйка. — Не слышно, не видно. Справа — мужчина, порядочный, весь день на работе, домой только спать приходит. Слева — мамаша в годах с дочкой. Та тоже в годах. В библиотеке работает, никаких мужчин не водит. Дальше по коридору…
— Спасибо, мне подходит, — тут уж Гриша прислушался к доводам разума, намекавшего, мол, не в его положении упускать такую удачу.
— Вот и славно, вот и славно, — залепетала хозяйка, потирая руки, словно промывая их под несуществующей струей воды. — Комнатка хорошая, после ремонта, мебель новенькая. Живите, живите… Вот!
Метнулась к окну. Гриша посмотрел, что могло вызвать столь неподдельный интерес: напротив окна монтировали освещение.
— И фонарь как раз повесили! — старушка радовалась так, будто ждала этого всю сознательную жизнь.
Гриша тут же представил, как свет будет бить в окно уже почти его комнаты, и болезненно поморщился.
На подоконнике обнаружилась коробочка, в отдельных ячейках лежали камни. По виду булыжники, ничего примечательного.
— Это ваше?
Бабулька глянула, о чем он, и как-то нехотя ответила:
— От прежнего жильца осталось. Могу забрать, если мешает.
— Не мешает. Просто… Может, стоит вернуть?
— Откуда ж мне знать, где он теперича? Съехал и … А вы живите, живите…
Буквально выхватив оплату, наскоро попрощалась и выскользнула за дверь.
Гриша облегченно вздохнул, плюхнулся на диван. Улегся, повернулся на бок, на живот, снова на бок, уже на другой. Какое же это удовольствие после панцирной пыточной!
Внутри сладко растеклось: как же здорово он сегодня выспится без гогота, стонов, храпа, изводящих даже сквозь сон. Хотя, какой там… По ощущениям, в общаге он вообще не спал. Коротал ночи, проклиная шумных соседей, чудовищную кровать, ненасытных клопов и собственную неспособность к богатырскому сну. Вот наградила ж природа…
С детства он просыпался от любого шороха. Мама, бабушка, да и появившийся в семье дядя Марат, казалось, вымирали, как только Гришенька укладывался. С девяти вечера жизнь в двушке, одна из комнат которой была отведена под покой ребенка, замирала, оживая только при криках: «Мама, пить!». Мать подскакивала. Раньше ее подскакивал лежащий с краю дядя Марат. Мама неслась в кухню, где уже подскочившая бабушка протягивала стакан воды. А потом все опять замирали, может, даже дышали через раз до следующего вопля: «Мама, одеяло поправь!». В подростковом возрасте требовательные крики стали возмущенными стенаниями: «Потише можно?!».
Но все проходит. Прошел практически незамеченным дядя Марат, однажды невернувшийся с работы. Наверное, ему просто надоело каждый вечер прекращать существование. Мать поплакала, бабушка повздыхала, Гриша на отсутствие отчима не обратил внимания. Он и на присутствие-то не особо обращал… Даже странно, почему именно сейчас припомнил. Зато об ушедших временах, когда его сон оберегался матерью и бабкой с рвением церберов, вспоминал с тоской постоянно. В общежитии никто не заморачивался по поводу чьих-либо проблем, и соседи, естественно, не собирались не то что голос понижать, но даже свет выключали только с рассветом, когда в нем просто пропадала необходимость. Выражать недовольство первокурсник-Гриша не пытался, отлично понимая, что при таком подходе можно «уснуть навечно».
Промучившись месяц-полтора, Гриша понял: надо как-то выживать. Пришлось искать варианты. Тут и подвернулась приличная комната, в которой смущала только дармовая цена. Но мало ли, может, бабка подпольная миллионерша, а сдача комнаты для нее развлечение в одинокой старости или благотворительность, может, она так грехи молодости замаливает, помогая бедным студентам не сойти с ума…
Почувствовав, что постепенно вырубается, моментально поднялся с належанного места: еще не хватало из-за часа дневного сна опять не спать половину ночи.
Чтобы диван не искушал своей притягательностью, решил выйти из комнаты и осмотреться.
Обычная коммуналка, не хуже, не лучше других. Вдоль стен ютятся старые лыжи и велосипеды, корзины и чемоданы, тазы и корыта, повсюду коробки, коробки, коробки…
Коридор опутан бельевыми веревками. Неужели в комнате не высушить? Или это отдельная область открытости миру: вывесить на всеобщее обозрения свои труселя? Смотрите, мол, у меня секретов нет. Раньше, говорят, вообще без штор жили: нечего, мол, скрывать от народа. Он, кстати, тоже шторами не обзавелся. Но уж переживет денек другой. Хотя, скорее, надо будет пережить ночь. С фонарем этим, внезапным.
Прошел на кухню. «Плита левая», — вспомнились слова хозяйки. И вправду, «левая».
Вообще, квартирка так себе, конечно. Хорошо, что не переплатил… Да что он, собственно циклится на мелочах? Будто прямо такой, весь из себя, кулинар и будет только и делать, что ходить по коридору. Главное, комната отличная, а тут, за пределами, пусть хоть зомби-апокалипсис. Где соседи, кстати? Будто вымерли…
Обследовав новую среду обитания, убедил себя, что это именно тот спасительный выход и избавление от ПНД, куда можно запросто загреметь с какой-нибудь чудинкой на фоне недосыпа.
Сгонял в общагу за вещами. Соседям ничего говорить не стал, да они и не спрашивали. Никому не до кого дела нет. Ему тоже было бы абсолютно пофигу, свали кто из них с вещами. «Меньше народа больше кислорода»… Так что, без обид.
Вернувшись, теперь он уже про себя формулировал это как «к себе домой», стал с энтузиазмом устраиваться.
В дверь комнаты робко постучали.
На пороге стояли две невысокие, сухонькие, похожие друг на друга дамы, еще и одинаково подстриженные под каре. Лица с мелкими чертами: заостренные носы, тонкие губы, светлые глубоко посаженные глазки, отличались только количеством и глубиной морщинок, выдающих, что одна — старушка-мать, а другая — дочь, как говорила хозяйка, «в возрасте».
— Здравствуйте!
Говорила мать, дочь словно вторила взглядом. Гриша поздоровался в ответ, имитируя радушие.
— Вы наш новый сосед? Галина Львовна предупредила насчет вас. Очень любезно с ее стороны. Вот пирог с брусникой. Брусника повышает гемоглобин. Думали, мясной, но мы же не знаем, вдруг вы этот самый…
— Вегетарианец, — подсказала дочь и покраснела.
— Спасибо, нет! — ответил Гриша, принимая подарок. — В смысле, нет, не вегетарианец, но с брусникой это тоже классно, в смысле, здорово!
— Вот и славно. Галина Львовна предупредила, что вы из приличных. Не наврала. Что ж, живите, живите…
Грише показалось, что у него дежавю какое-то, но он сегодня уже исчерпал лимит неконтролируемых вопросов. К тому же старушка продолжила:
— Двери, кстати, можно не запирать, у нас тут все очень приличные: и мы, и Сергей Петрович. Зайдет к вам тоже, как со службы вернется, если не слишком задержится. Но все равно зайдет. И дальше по коридору… В общем, не запирайтесь, все свои.
Вдруг та, что помоложе, принялась дергать старшую за рукав вязаного кардигана.
— Что? Что такое? — спросила мать с раздражением.
Дочь внезапно вскинула руку с выставленным в направлении окна указательным пальцем. Гриша отшатнулся, чуть не выронив пирог.
— Да что там?! — откровенно разозлилась мать, тут же сменив тон на верх любезности, попросилась пройти посмотреть и, не дожидаясь разрешения, засеменила к окну, ведя дочь за руку, как пятилетнюю.
Гриша, слегка обалдев от странностей в поведении незваных гостей, остался стоять у стенки, не выпуская из рук дареный пирог.
Выглянув в окно, женщины замерли на секунду, затем старшая принялась отчитывать младшую:
— Ну и что ты всполошилась вся? Фонаря, что ли, не видела? Висит себе и пусть висит, неизвестно еще, когда они его подключат. К тому же, у молодого человека, наверняка, шторы имеются.
Гриша помотал головой, словно заразившись от младшей гостьи молчаливостью.
— Так купите, нынче такие светонепроницаемые продают, и недорого.
Гриша кивнул.
— Купите обязательно, а то спать не сможете, будет вам прямо в глаза светом бить.
Гриша закивал интенсивнее и заверил, что купит.
— Прямо сейчас идите и купите, магазин-то вон рядом, до двадцати одного.
— Да-да. Прямо сейчас пойду и куплю, — бормотал Гриша всем видом показывая, что гостьям пора бы и честь знать.
— Еще успеете.
— Непременно, — согласился с закрывшейся за настойчивыми дамами дверью.
— Вот прямо все брошу и побегу, — пробурчал, пытаясь сообразить, куда пристроить пирог.
Оставил на подоконнике. Невольно взглянул на фонарь.
Мда… прямо удружили с этим «светилом». Штору и в самом деле надо будет купить. Завтра. Первым делом. Под вечер не было никакого желания куда-то идти, что-то выбирать, вымерять…
Решив перекусить (спасибо соседкам, появилось чем), пошел на кухню вскипятить воду для чая. Уже в коридоре стоял сытный мясной дух и аромат лаврового листа. У плиты крутился кругленький мужичок. Живо обернулся на вошедшего Гришу:
— Серпетрч-щ… — представился, выкинув короткую ручку для пожатия.
Гриша к своему удивлению заметил некое внешнее сходство с дамами. Хоть и комплекция иная, и лысоват, кругломорд, а черты лица такие же мелкие, заостренные, глубоко посаженные… Мужичок вернулся к готовке, не дав возможности себя разглядывать.
Гриша все наблюдения списал на недосып, с которого чего только не покажется, и стал набирать воду в чайник. Тут ему под нос сунули тарелку с пельменями, сопровождая это действие вопросительно-побудительным:
— М?
Гриша попробовал отказаться, но у него не получилось.
Сергей Петрович оказался мировым мужиком, пельмени чудо как хорошо пошли под стопарик «з-знакомсв-в!».
— Сергей Петрович?
— М?
— Вот смотрите: ваша комната, моя, потом женщины живут…
— Угу, — подтвердил, прожевывая пельмень.
— А дальше кто?
Сергей Петрович открыл было рот, но тут из коридора донеслось на одном дыхании:
— О-ой, чего это вы тут устроили, никак попойку?!
В кухню просочилась старушка-мать.
—Да к… — проглотил Сергей Петрович вместе с пельменем.
— Какую-какую… Самую натуральную. Мальчику надо в магазин за шторами, а ты его спаиваешь?
— Да какой…?! Чего ему шторть-то?
— Того! — старушка нависла над едоками, бесцеремонно сгребла со стола рюмки и бутылку. — В окно не глядел, поди.
— Ч-щ там …?
— А то! Фонарь повесили. Успели.
— Ха! Ф-фнарь… Подумаешь, ф-фнарь…
— Вот и подумай!
Голоса становились глуше, черты спорщиком расплывались. Гриша понял, что если не уйдет прямо сейчас, будет спать лицом в тарелке. Пробормотав извинения, кое-как выбрался из-за стола и, держась за стеночку, побрел в комнату.
Ноги еле перенесли через порог, пальцы никак не справлялись с задвижкой.
— Да ну ее к чертям! Сказали ж, не запира-ать, — пропел Гриша сам себе и, не раздеваясь, упал на диван.
В лицо словно ударили, плеснули водой и опалили. И все это одновременно. Невыносимо яркий свет залил комнату, продирался под зажмуренные веки, ощущался кожей. Гриша накрыл голову подушкой. Но так не то что спать, даже дышать на получалось.
Да чтоб тебя! Снял комнату! И этот хрен со своими пельменями… Надо было слушать бабку и нестись за шторами.
Злость разрывала изнутри.
А хрен вам! Еще он за шторами не бегал. Сейчас разберется с этой хренью, и шторы не понадобятся.
Вскочил с дивана, оглядел комнату в поисках подходящего. На глаза попалась коллекция камней. Вот спасибо тебе прошлый жилец, хороший ты, видать, был человек!
Гриша распахнул окно. Первые два пролетели мимо, но третий угодил в цель, погрузив двор и комнату в уютный полумрак. «Да будет свет!» — съехидничал Гриша. Захлопнул окно, рухнул на диван, мечтая скорее погрузиться в сон.
Он пробирался через бесчисленные преграды: упавшие лыжи, перегородивший путь велосипед и коробки, коробки, коробки… Вещи словно сговорились не пускать его дальше по коридору к комнате неизвестного жильца. Баррикады росли, коридор удлинялся, силы иссякали. Невыносимо хотелось спать, он был готов свернуться калачиком в упавшем под ноги корыте. В стене внезапно приоткрылась дверь. «Говорили же, не запирать», — обрадовался Гриша и вошел в комнату.
Комната оказалась его собственной. Стало обидно до слез: столько шел, а выходит, вернулся назад. Только тут заметил: с комнатой явно было что-то не так. Рельефы на обоях приятного бежевого оттенка налились пугающим бордовым. Еле заметный прежде, ненавязчивый цветочный узор хищно набухал кармином, лепестки не выдерживали собственной тяжести, отрывались, кровавыми ошметками валились на пол, от них растекались потоки красной жижи, собирались в лужу. Гриша расстроился, что ламинат теперь испортится, но тут на диване завозились.
Кто-то лежал там, укрывшись пледом с головой. От фонаря, наверное, спрятался. Наверное, тот жилец, которому он так долго шел знакомиться. Почему же на его диване? Удивление сменилось злостью: а он-то где спать будет? Это его диван! Гриша ухватился за край пледа и рванул.
В тот же миг вскинулся на диване. Его диване. Рука все еще сжимала плед. Сердце бешено колотилось. Тело стало влажно-липким. Он прерывисто дышал и успокаивал себя, что это просто дурной сон…
Вот она, его комната, все с ней нормально. Вот они, обои. Нет на них никакой… Он провел ладонью по стене.
Мокрое. Ладонь от пота, наверное. Поднес дрожащую руку к глазам, силясь разглядеть в полумраке, что нет там никакой…
Почувствовал движение за спиной, замер и прекратил дышать. Тишина. Но в комнате точно кто-то был.
Первая мысль: свернуться зародышем, накрыться с головой, главное, чтобы ничего не высовывалось наружу. Да только ему не пять!
Кто ж мог зайти? Старушки-лунатички? Бухой Серпетрч? или… Леденящий ужас пополз по телу: он так и не узнал, кто там дальше по коридору.
Да кто б ни был! Вскочить с криком: «Пшелвон!», врубить свет, а там уж вытолкать взашей и дверь на клюшку. «Не запирайтесь», ага!
Что-то неясное со стороны стены пришло в движение. Рисунок обоев зашевелился: вытянулись стебли, набухли бутоны, затрепетали лепестки и листья. Все это отделилось от стены, потянулось к Грише. Раньше, чем он успел что-то сообразить, стебли опутали ноги, руки, рот заткнул огромный бутон.
Теперь двигались только глаза. Гриша увидел склонившихся над ним соседок… То, что это именно они, было понятно только по прическам — единственное, что осталось неизменным. Обе усохли, казалось, до несовместимости с жизнью. Пергаментная кожа обтягивал тонюсенькие косточки, зато нос удлинился в разы, вытянулся тонкой иглой, а глаза собрались в кучу на переносице.
Однажды Гришеньке подарили портативный микроскоп. Он разглядывал все, что под руку попадется. Попался дохлый комар… Нечто подобное только в двойном экземпляре Гриша наблюдал возле своего лица.
Комары с модельными стрижками… Могло быть смешно, если б носы-хоботки не тянулись к его горлу.
Скрипнула дверь, «комарихи» обернулись.
— Сколько ж-ждать?! — прожужжала бабка.
К дивану подкатился растолстевший до невозможности Серпетрыч. Короткие ножки едва удерживали шарообразное тело, ручки едва отделялись от круглых боков.
Ждать Серпетрыч себя не заставил, растянул широченный рот в жуткой улыбке и нацелил хоботок на шею.
«Клоп. Один в один», — с ужасом подумал Гриша.
По глазам резануло светом. Гриша зажмурился и почувствовал, как тело освобождается от пут. Слух пронзил нечеловеческий визг, будто в барабанные перепонки тыкали раскаленной иглой.
Зажал уши, кубарем скатился с дивана.
Хлопок двери сотряс все вокруг, дрожью прокатился внутри. После накрыло тишиной и темнотой.
Гриша подумал, что умер, и, чтобы проверить это, открыл глаза. В проеме окна вырисовывался знакомый силуэт. Знакомый с детства.
— Привет, Гришань, — дядя Марат прошел к выключателю и врубил свет.
Он был прежним, словно не прошло десяти лет с исчезновения. Здороваться Гриша не хотел, он хотел посмотреть ему, «свалившему в закат», в глаза, но их скрывали темные очки.
— Не признал?
Дядька подал руку, только не понятно, для рукопожатия или помощи. Вышло одновременно: и поздоровались, и Гришу одним махом подняли с пола.
— Признал, — все, что получилось сказать, хотя вопросы ломились, тесня друг друга, как взбесившаяся очередь: куда пропал? откуда взялся? где был? как он мог?! Гриша сам поразился этой буре интереса, все годы ему было абсолютно все равно. Или…
— Видишь, малой, как свидеться довелось. Уж не думал даже. Меня ж как в фонарщики призвали, я и попрощаться не успел. Душу рвал. Бывало, в окно к тебе, мелкому, загляну: спишь? нет? Гляжу — спишь. Ладно, думаю, и мамка твоя с баушкой спят. Вот и славно, думаю, не вспоминают и … Ну, че молчишь?
Гриша открыл рот, чтобы выпалить все вопросы разом, но почему-то спросил:
— А очки зачем?
Дядя Марат снял очки. В лицо ударил свет двух фонарей. Гриша зажмурился, выставив ладонь, как преграду.
Дядя Марат надел очки, свет пропал. Комната погрузилась предрассветные сумерки.
— Вообщем, такое дело, Гришань. Тут свет, там тьма… Третьего не дано. Фонарь ты, я думаю, по незнанию ушатал. Но теперь-то тебе решать…
— Что тут решать-то? — буркнул Гриша.
— Рад, что ты с нами! — обрадовался дядя Марат, поняв что-то свое, кинулся обнимать, похлопывая по спине… — Главное, не с этими.
— А эти кто?
— Так убыры они, кровососы, порождения тьмы.
— Бред какой-то!
— Я тоже так говорил, а оказалось…
Тут Гришу прорвало:
— Они ж соседи! Бабки слева, мужик справа… Мировой мужик! Бабки пирог принесли. Как так-то?!
Дядя Марат огляделся, увидел пирог на подоконнике:
— Пирог, да, — отломил кусок. — При свете они — люди, как люди. Пирогами вон угощают. Будешь?
— Да не буду я! Я понять не могу…
— Ребята придут фонарь чинить, все объяснят.
— Что за ребята?
— Так фонарщики. Помнишь, как в сказке? Или в песне?.. «Фонарщики лихи-и-е, волшебники почти…»
Гриша не слушал, повторял, как в бреду:
— Бабки слева… А дальше по коридору чья комната?
— Так твоя, — жуя пирог, как ни в чем не бывало отозвался дядя Марат.
— Как это?
— Просто. Не успей я, все. Переехал бы ты… А эту под сдачу новенькому жильцу. Коридор-то бесконечный, сам видел… Ты выспись хорошенько. С утра встанешь, поймешь: нас ждут великие дела. И способность твоя чутко спать нам, фонарщикам, ой, как пригодится!
Гриша не нашел, что ответить, только хмыкнул.
— Ну, мне пора, — засобирался дядя Марат.
— Погоди, ты что, вот так уйдешь? Опять бросишь меня? А вдруг эти вернутся?
— А я тебе фонарь оставлю. Светить будет — ни один не подойдет.
Искры посыпались из глаз, и Гриша погрузился в полную темноту.
Еще ни разу в жизни он так хорошо не высыпался, хоть ночью и снилась какая-то ерунда, даже не вспомнить толком. Зато сейчас никакой хронической усталости, слабости, хандры! Впервые не хотелось валяться, хотелось… Есть.
Подставляя бодрое тело прохладным струям душа, Гриша предвкушал, как позавтракает куском подаренного пирога.
Наплескавшись вдоволь, подумал, хорошо бы побриться. Глянул в зеркало и отпрянул: вокруг левого глаза расплывался лиловый синяк. Вспышка осветила в памяти все события ночи. Все стало ясно, как день.
Стоять и пялиться времени не было: дел невпроворот и в магазин еще нужно. Шторы теперь, конечно, без надобности, а вот темные очки просто необходимы. Не светить же фонарем попусту.
Быстро оделся, выскочил из квартиры, напевая набегу: «Фонарщики лихи-и-е, волшебники почти…».
Автор: Виктория
Источник: https://litclubbs.ru/duel/3317-da-budet-svet.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: