Он заходил в наш автобус ровно в 17:40. Высокий, в поношенном пальто и старой шляпе. Садился в конец салона. Рядом с ним — всегда пустое место. Иногда он оборачивался и кивал в воздух. Будто с кем-то говорил. Я часто думала: может, шепчет молитвы? Или в наушниках? Но однажды... Вечером я услышала, как он сказал: — Не волнуйся, Марина, я купил твои любимые пирожки. Я обмерла. Через пару дней решилась спросить. Подошла, села напротив, заговорила. Он улыбнулся — и показал фотографию. — Моя жена. Мы вместе ездили каждый вечер... почти сорок лет. Она умерла год назад. Но мне всё ещё кажется, что она рядом. Он замолчал. А потом сказал то, что до сих пор не даёт мне покоя: — А вы разве её не видите? Она же сидит здесь. Улыбается вам.
Он заходил в наш автобус ровно в 17:40.
Высокий, в поношенном пальто и старой шляпе. Садился в конец салона. Рядом с ним — всегда пустое место. Иногда он оборачивался и кивал в воздух. Будто с кем-то говорил.
Я часто думала: может, шепчет молитвы? Или в наушниках? Но однажды...
Вечером я услышала, как он сказал:
— Не волнуйся, Марина, я купил твои любимые пирожки.
Я обмерла.
Через пару дней решилась спросить. Подошла, села напротив, заговорила. Он улыбнулся — и показал фотографию.
— Моя жена. Мы вместе ездили каждый вечер... почти сорок лет. Она умерла год назад. Но мне всё ещё кажется, что она рядом.
Он замолчал.
А потом сказал то, что до сих пор не даёт мне покоя:
— А вы разве её не видите? Она же сидит здесь. Улыбается вам.