Дверь скрипнула, и Алексей почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. "Почему мне так страшно заходить в собственный дом?" — мелькнуло у него в голове.
Ключ в его руке был ледяным, будто только что из морозилки. Он сжал его так сильно, что металл впился в ладонь, но боль не прогнала странное ощущение — будто он уже делал это сотни раз.
— Ты опять задерживаешься, — донёсся из кухни голос Кати.
Он заставил себя сделать шаг вперёд.
Запах ударил в нос ещё до того, как он увидел стол. Грибы. Густой, тяжёлый аромат грибного супа.
— **Ты же ненавидишь грибы**, — сказал он, и голос его дрогнул.
Катя повернулась. Её движения были слишком плавными, неестественными, будто её кто-то дёргал за невидимые ниточки.
— **Ты перепутал, Лёшенька**, — ответила она, и её губы растянулись в улыбке.
Сердце Алексея бешено заколотилось. Так его называла только мать.
Утро началось с первой записки.
Он нашёл её в ящике с носками — смятый листок, будто его спешно засунули туда. Его собственный почерк, но он не помнил, чтобы писал это:
«Проверь даты на фото.»
Руки дрожали, когда он листал альбом. Они с Катей улыбались на снимках, но края фотографий пожелтели, будто им десять лет. Хотя они поженились всего год назад.
В ванной на зеркале — размазанный след пальца. Кто-то написал «БЕГИ», но потом стёр.
Васька, их рыжий кот, никогда не ластился к Кате.
Но теперь он ходил за ней по пятам, словно заворожённый.
Алексей видел, как кот шипел, когда она гладила его. Как его шерсть вставала дыбом, а глаза расширялись от животного ужаса.
Однажды он заметил — шерсть на спине у Васьки вылезла клочьями, будто он вырывал её сам.
— Что с ним? — спросил Алексей, и в горле стоял ком.
Катя улыбнулась.
— Он просто боится.
Ночью он проснулся от шёпота.
Сердце бешено колотилось, а в ушах стоял звон.
Катя стояла перед зеркалом. Её отражение шевелило губами на секунду позже.
— Они уже близко, — говорило отражение.
— Я не готова, — отвечала Катя.
— Ты никогда не будешь готова.
Отражение прижало ладонь к стеклу — и оно покрылось инеем.
Алексей нечаянно кашлянул.
Катя резко обернулась.
Её глаза были чёрными — совсем, без белка, без радужки.
— Ты должен спать, — сказала она, и в голосе её не было ничего человеческого.
Он рванул дверь и выбежал на улицу.
Пустынная ночь. Фонари мигали, будто на последнем издыхании.
Алексей бежал, не разбирая дороги, ноги подкашивались, а в груди горело огнём.
И вдруг улица замолчала.
Он обернулся.
Все — прохожий с собакой, девушка у подъезда, старик на лавочке — медленно поворачивали головы.
И улыбались.
Одинаково.
Из кармана выпал смятый листок.
«Они заменяют нас по одному.
Ты уже проверял это.
Ты уже бежал.
И снова побежишь.»
Его почерк.
Вдалеке горел одинокий фонарь.
Под ним стояла фигура.
— **Лёшенька**, — позвала Катя.
Её тень была длиннее, чем должна быть.
Рот растягивался.
— **Пора домой.**
Алексей проснулся.
Рядом лежала Катя.
— **Тебе опять снился этот сон?** — спросила она.
Её глаза на мгновение стали чёрными.