Варлам Петрович всегда выключал рацию ровно в полночь, но в тот вечер приемник вдруг ожил сам, выплюнув сквозь треск частот обрывок марша — тот самый, что играли на параде в сорок пятом. Рука на рычаге напряжения застыла: сквозь запотевшее стекло кабины маячил силуэт женщины в плаще цвета мокрого асфальта. Ее не было на остановке минуту назад.
Троллейбус, скрипнув тормозами, остановился сам. Двери раскрылись с шипением, словно выпуская наружу давно запертый холод. Пассажирка села у выхода, не поднимая глаз, капли дождя стекали с ее плеч, не оставляя следов на сиденьях. Варлам хотел спросить билет, но язык прилип к небу — в салоне запахло землей после весенней пахоты, густой и тяжелой.
Маршрут №13 вел через промзону, где фонари горели редко, но теперь тьма за окнами была абсолютной, будто троллейбус нырял в чернильное море. Стрелка спидометра дрожала на нуле, хотя машина набирала скорость. В зеркале заднего вида женщина все так же сидела, неподвижная, но теперь за ее спиной теснились другие: мужчина в прогоревшей гимнастёрке,
девочка с косичками, туго перетянутыми траурной лентой, старик с лицом, скрытым газетой «Правда»...
На панели замигал красный глазок — «Авария двигателя». Варлам рванул рычаг экстренной остановки, но троллейбус лишь глубже втянул голову в плечи, ревя металлическим воем. В ушах зазвенело, как после взрыва снаряда. Когда он обернулся, салон был пуст, лишь на полу валялась потрепанная газета. Дата: 12 апреля 1961 года. В статье о Гагарине кто-то вычеркнул шариковой ручкой слово «первый»...
Утром троллейбус нашли на заброшенной ветке возле старого аэродрома. Кабина — пуста, если не считать проржавевшего свистка кондуктора на сиденье. Его нательный крест, который Варлам никогда не снимал, висел на рукоятке, обмотанный женским чулком — шелковым, цвета мокрого асфальта.
С тех пор по ночам на маршруте №13 иногда слышат гул мотора, но троллейбусов там больше нет. Только ветер гудит в проводах, повторяя три ноты забытого марша.