В деревне Заречной все знали: если хочешь сплетен — иди к тёте Люсе, если хочешь молока — к Марфе, а если хочешь неприятностей — к Лидии Семёновне.
Лидия Семёновна, высокая, худая, с вечно поджатыми губами, считала себя хранительницей нравов. Она зорко следила, чтобы молодёжь не шумела после десяти, чтобы девки юбки выше колен не носили, а мужики водку в поле не распивали. Но главной её мишенью была семья Копейкиных — молодая пара, Антон и Ольга, переехавшая из города в старую бабушкину избу.
— Счастье у них ненастоящее! — шептала Лидия Семёновна соседкам.
— Городские, избалованные! Да и что это за мужик — то цветы жене носит, то книжки читает?
Но деревня жила своей жизнью. Антон с Ольгой разбили огород, завели коз, а по вечерам пели под гитару. Их дом стал местом сбора молодёжи, и это бесило Лидию Семёновну ещё больше.
Однажды утром Ольга обнаружила, что все её грядки с зеленью вытоптаны. Через день у Антона пропал топор. А потом в деревне поползли слухи:
— Говорят, Ольга с председателем в бане парилась!
— Антон, слышь, в город к любовнице ездит!
Соседи начали коситься, разговоры замолкали при их появлении. Ольга плакала, Антон хмурился. Казалось, их «деревенское счастье» трещало по швам.
Но однажды ночью Антон проснулся от шума во дворе. Выглянув в окно, он увидел, как Лидия Семёновна осторожно подкладывает под их калитку дохлого цыплёнка — «на сглаз».
Утром вся деревня собралась на сходке. Лидия Семёновна уже раскрывала рот, чтобы обвинить Копейкиных в колдовстве, как Антон громко сказал:
— Кто-то ночью мёртвых цыплят нам подбрасывает. Может, это знак?
— Это знак! — неожиданно вскричала тётя Люся. — Это Лидка Семёновна опять пакостит! Я её вчера у курятника видела!
Деревня зашумела. Оказалось, многие догадывались, кто стоит за слухами. Лидия Семёновна побледнела.
Тут уже загалдели все. Всплыли старые грехи, и Лидии Семёновне пришлось ретироваться под всеобщий хохот.
А ведь Лидия Семёновна считала себя не просто сторожем деревенской морали, а её верховной жрицей. И, как любая уважающая себя жрица, она вела двойную бухгалтерию— на людях блюла добродетель, а в тени творила такое, что даже председатель колхоза, знавший толк в махинациях, порой крестился.
Год назад у Марфы, пчеловодки, пропали три полных рамки мёда. Всё указывало на Петровича — деревенского выпивоху, который, по слухам, мог и стаканчик за лишнюю бутыль пропустить. Нашли даже его фуфайку возле ульев.
Но правда была в другом.
Лидия Семёновна знала, что Петрович в тот день был в райцентре (она сама дала ему денег на автобус, чтобы он не мешался под ногами). А фуфайку… одолжила у его жены под предлогом «починить пуговицу».
Мёд же она продала заезжим дачникам, а деньги «пожертвовала» на ремонт церкви — чтобы «грех замаливать».
Когда в деревню провели радио, Лидия Семёновна пришла в ярость: «Разврат! По ночам музыку играют, молодёжь балуется!»
Но настоящая причина была иной.
По вечерам передавали «Письма сельчан»— и однажды прочли анонимное послание про «одну особу, которая кур крадёт».
Лидия Семёновна поняла: это про неё.
Через неделю радио в деревне замолчало. Официально — «обрыв провода». Неофициально — кто-то ночью перерезал кабель лопатой.
А на следующий день Лидия Семёновна «случайно» пролила квас на деревенского электрика, когда он пытался починить провод.
Лидия Семёновна громче всех клеймила пьянство, но…
В её сарае стоял самогонный аппарат, который она называла «банка для консервации». А самогон продавала под видом «лечебной настойки» — мол, *от радикулита, от тоски, от плохого мужа*.
Особенно любили её «средство» старухи-соседки. Пока те спали «для здоровья» после двух рюмок, Лидия Семёновна заглядывала к ним в погреб — проверить, не завалялась ли там лишняя банка варенья или вяленая рыба.
В деревне не было почты — письма забирали в райцентре. Лидия Семёновна часто ездила «по делам» и предлагала: «Я ваши письма захвачу!»
И захватывала.
Особенно ей нравилось вскрывать конверты от армейцев. Если парень писал невесте нежные строки — письмо «терялось». Если жаловался на службу — оно тут же оказывалось у председателя, а затем и у всей деревни.
Однажды она вскрыла письмо от Ольгиной подруги из города. Там было фото с вечеринки — Ольга в платье с открытыми плечами. Лидия Семёновна пририсовала ей сигарету и бутылку, а потом «случайно» обронила письмо у церкви.
Лидия Семёновна верила в порчу. И не просто верила — практиковала .
Если кто-то её злил, она подбрасывала:
- дохлых цыплят под калитку (на разлад в семье),
- иголки в дверной косяк (на болезни),
- а однажды даже подложила ворованные трусы Петровича в огород к молодожёнам — «чтоб изменяли».
Но её главным оружием были слухи . Она мастерски перевирала чужие слова, добавляла детали, сеяла сомнения.
— Ты слышала, Ольга Антону изменяет?
— Нет…
— Ну, я тоже точно не знаю… Но вот вчера видела, как она с председателем долго о чём-то шепталась…
И пошло-поехало.
После истории с цыплёнком репутация Лидии Семёновны дала трещину. Но она не сдалась.
Теперь она шепчет, что Антон и Ольга «не просто так победили» — мол, связь с нечистой силой имеют .
А ещё… она завела новый дневник. В нём аккуратно записаны все грехи соседей.
«Пригодится», — думает она, засовывая тетрадь под матрас.
Деревня замерла в ожидании новой пакости.
Но кое-кто уже начал копать под Лидию Семёновну. Говорят, Петрович случайно нашёл в лесу её «секретный склад» — там и самогон, и ворованные банки, и даже её старые письма к покойному мужу, где она жаловалась… на всю деревню.
Что будет дальше? Поживём — увидим.
А пока — деревенское счастье продолжается .
С перчинкой.
С тех пор жизнь в Заречной потекла веселее. Антон и Ольга по-прежнему пели под гитару, а Лидия Семёновна… переключилась на нового дачника, который, по её мнению, «слишком много улыбался».
А деревня поняла: настоящее счастье — это когда тебя не трогают. Ну, или когда у твоего обидчика находится своя Лидия Семёновна.