Есть у меня одна хорошая знакомая. Была. Звали её Наташа. Из тех, кто всегда с макияжем, всегда при деле, всегда чуть-чуть громче всех. Мы с ней не подруги с детства, но много лет общались: вместе детей в сад водили, потом работали на одном рынке. У неё — чай и сладости, у меня — трикотаж.
Хлеб-соль, что называется. Уважение было. Или я так думала.
Началось всё просто.
Позвонила вечером, голос чуть наигранный:
— Ларочка, ты выручишь меня?
— А что случилось?
— Зарплата задерживается. А у меня коммуналка, ребёнок, и… ну ты понимаешь. Мне бы тысяч двадцать. На недельку, клянусь.
Я тогда получила как раз пенсию с доплатой, плюс за квартиру сдала комнату — были деньги.
Не раздумывая, отнесла. Без расписки. Без лишних слов. По доброте.
Прошла неделя.
Потом вторая.
Я звонила — она не брала. Писала — «Ой, сейчас-сейчас». Обещала в четверг, потом — во вторник. Потом вообще пропала.
На третьей неделе я увидела её… в новой шубе.
Случайно. На рынке.
Идёт — сверкает. Сумка на сгибе локтя, ногти — как у телеведущей, ресницы метут навстречу. А на плечах — норка. Натуральная. Не дублёнка, не подделка.
Я чуть не выпустила сумку из рук.
— Наташ! Привет! Ты как?
— Лариса, приветик! Да вот, хожу, смотрю. Себя порадовала немножко. А то всё в долгах, в заботах...
— Ну да. Особенно, когда долги — чужие.
Она замерла.
— Ты про что?
— Про двадцать тысяч. Которые ты взяла.
— Ой, Ларис, ты прям сразу в лоб! Ну да, не отдала. Но ты ж понимаешь — мы ж подруги! Неужели ты из-за этих денег будешь скандалить?
— Я не подруга. Я — кредитор. Только неофициальный. И без процентов.
Она смеялась. Громко.
— Ларис, ты как бухгалтер! Серьёзно? Ну купила я себе шубу. И что? Разве я не имею права? А тебе что, они были последние?
Вот тут меня тряхнуло.
Последние — нет. Но это были мои. Мои на лекарства. На внука. На Новый год.
А она решила, что может вместо «спасибо» надеть на себя шубу — и блистать.
— Наташа, я тебе больше не подруга.
— Ой, только не начинай.
— А ты уже начала. Когда решила, что можешь меня использовать.
Я ушла. Деньги не вернулись. Она исчезла из моего мира. Только иногда вижу её на рынке — теперь торгует сумками. Улыбается всем, кроме меня.
А я?
А я больше не даю в долг.
Потому что поняла: у бедных совесть есть. А у наглых — шуба.