Семнадцать лет назад я ушёл из семьи, хлопнув дверью. Она не звала, он — ненавидел. Теперь мне некуда идти. Саркома не спрашивает, кто был прав. Я стою у знакомой двери, за которой когда-то смеялись. Мне осталось немного. Но самое трудное — не смерть. Самое трудное — заглянуть в глаза тем, кого предал.
Я знал, что она живёт здесь. Дверь с облупленной табличкой, почтовый ящик с надписью фломастером: «Не кидать рекламу, тут живут люди». Я стоял на лестничной клетке пятого этажа, пахло мокрым цементом, и у меня тряслись руки.
Прошло семнадцать лет. А внутри всё будто вчера: скандал, крик, хлопок двери. И маленький мальчик в коридоре, который смотрел на меня снизу вверх — испуганно, как смотрят на ураган, что снесёт дом.
Я ушёл «на время». Потом стало стыдно возвращаться. Потом — поздно. А теперь — всё. Приговор. Саркома. Шесть-восемь месяцев, с ремиссией — десять, если повезёт.
Я нажал на звонок.
Открыла она. Настя. Постарела. Не спросила ничего, только смотрела. Долго.
— Мне некуда идти, — прошептал я.
Дверь закрылась.
Я не стучал. Просто сел на ступеньку. Час. Второй. На третий — дверь снова открылась.
— Спишь здесь — не отмоешься. — Голос усталый. — Входи. На коврик не наступай, чистила только что.
Мы жили рядом, как соседи после войны: без разговоров, без упрёков. Она ставила мне тарелку на стол — молча. Я ел. Потом мыл. Ночью кашлял, она приносила воду. На тумбочке стояла та же старая кружка с надписью: «Лучшему папе».
И вот однажды — шаги. Звонок. Мужской голос. Мощный, хрипловатый:
— Мам, это я!
Я понял сразу. Сын. Артём.
Настя открыла. Он вошёл. Высокий, плечистый. Моя копия. Только глаза её — холодные, синие, как лёд. Увидел меня — замер. Щека дёрнулась.
— Ты что, с ума сошла?
— Тём, он болен...
— И что? Это теперь индульгенция?
Он подошёл ближе. Я встал. Стояли почти нос к носу.
— Ты. — Он почти прошипел. — Ты вычеркнул нас, а теперь пришёл умирать красиво?
Я не знал, что сказать. В горле стоял ком. Хотел протянуть руку — он отшатнулся.
— Знаешь, каково это — в школе отвечать, где твой отец? Знаешь, каково — видеть, как мать ночами мыла подъезды, потому что ты не платил алименты? Я работал с шестнадцати. А ты, судя по лицу, пил. Много.
Настя попыталась его остановить, но он уже кипел:
— Ты хочешь, чтобы я тебя пожалел? Нет, отец. Поздно. Очень поздно.
Он ушёл, хлопнув дверью. Я сел. Не плакал. Просто сидел, и боль в груди была не от опухоли.
Через два дня он вернулся. Принёс документы. Искал для меня стационар, нашёл паллиативный центр, говорит: «У них врачи хорошие. Бесплатно». Говорил быстро, холодно.
— Зачем ты это делаешь? — спросил я.
Он пожал плечами.
— Не для тебя. Для мамы.
Я кивнул. Он вышел.
А потом вернулся ночью. Сел на табурет у моей кровати. Молчал минут десять.
— Я помню, как ты учил меня ездить на велосипеде. Я упал тогда, колено разбил, ты на плечи посадил и нёс до дома.
— Я помню.
— Тогда я думал, что у меня самый сильный отец на свете.
Пауза. Он поднял на меня глаза.
— Когда ты ушёл, мне казалось, что это моя вина. Что я как-то... не так себя вёл. Я пять лет не мог себе этого простить. А потом — начал тебя ненавидеть.
Он встал. Подошёл ближе. Положил руку мне на плечо.
— Я не прощаю. Но и не хочу больше жить с этим грузом.
Я кивнул. Не стал ничего говорить. Потому что в этот момент сердце моё разбилось — не от болезни. От того, что сын стал мужчиной. И оказался сильнее, чем я когда-либо был.
Я умер через три месяца. Настя сидела рядом. Артём был там тоже. Держал меня за руку. Сказал:
— Пап. Спасибо, что пришёл. Хоть под конец.
На кресте написали:
Алексей. 1974–2025. Вернулся. Ушёл не один.