Мама умерла в феврале.
Тихо. Почти незаметно.
Как будто просто ушла в магазин за хлебом — и не вернулась.
Аня тогда держалась. Вела себя как старшая, даже несмотря на то, что разница между нами — два года. Оформляла документы, встречалась с врачами, забирала справки, готовила похороны. Я только таскал венки и смотрел в пол.
— Ты теперь за нас двоих… — сказала она мне на следующий день, налив крепкий чёрный чай.
Я кивнул.
Но не знал, что будет дальше.
Мамина квартира — двушка на Проспекте Мира — досталась нам обоим. По завещанию. Половина — ей, половина — мне.
Казалось бы, справедливо.
— Давай просто продадим и поделим, — предложил я через пару недель. — Нам же ни тебе, ни мне тут жить не нужно.
— Я не хочу продавать, — ответила Аня. — Это мамин дом. Я буду сдавать его, а тебе перечислять твою часть.
Мне не понравилось. Очень не понравилось.
Вроде бы, всё честно. Но звучало… как подачка.
— Сдавай? — переспросил я. — То есть квартира будет на тебя, договор ты будешь заключать, деньги у тебя. А я — типа жди и надейся?
Она вздохнула.
— Господи, ну не начинай…
— Я просто не хочу зависеть. Давай всё-таки продадим и точка.
Она встала.
Поставила чашку в раковину.
— Хорошо. Ты хочешь делить по-честному? Будем делить. Но ты учти — всё, что мама оставила в квартире, всё, что она хранила, всё её вещи — я тоже забираю. Это была её просьба.
— Да бери хоть шторы! — взорвался я. — Только не пытайся меня шантажировать памятью о ней.
— Это не шантаж, — сказала она ледяным голосом. — Это защита. От тебя.
Тогда я впервые понял: мы больше не брат и сестра.
Мы стали кем-то другим.
Соперниками. Врагами. Просто двумя людьми с разными интересами.
И всё завертелось.
Она начала искать покупателей — тайно от меня.
Я прислал оценщика — она его не пустила.
Я хотел встретиться с её юристом — он со мной не разговаривал.
А потом началась война мелочей.
То замок в двери поменяли.
То коммуналку оплатила одна, а вторую половину мне вписали в долг.
То в суд пришла бумага — «прошу выделить мою долю в натуре».
Я сидел у себя на кухне и листал старый альбом.
На фото — мы с ней на берегу моря, лет по десять.
У мамы в руках ватрушки, у папы — фотоаппарат.
— Мы ведь тогда были счастливы, — шепнул я.
Но голос сорвался.
Словно всё это было не про нас.
Про других детей. Про другую семью.
В суде мы не смотрели друг на друга.
Адвокат Ани предложил мировую — я отказался.
Я сказал, что готов довести дело до конца.
Что меня не интересует больше «семейное» соглашение. Только по закону.
Аня подписала встречный иск.
И больше со мной не разговаривала.
Весной я увидел её случайно — в магазине у дома.
Она держала за руку маленького мальчика — её сына, моего племянника.
Он не знал, кто я. Аня не представила.
Мы разошлись у молочного холодильника, даже не поздоровавшись.
А через два месяца мне пришло письмо.
Без подписей. Без лишних слов.
«Я больше не хочу войны. Но и мира не будет.
Просто продай свою долю.
Я куплю. И всё закончится».
Я продал.
Не потому что испугался. Не потому что устал.
А потому что понял: всё, что можно было потерять — я уже потерял.
Маму. Семью. Сестру.
Теперь я живу в двухкомнатной в Новогиреево.
И никому не должен.
Но каждый раз, когда слышу запах чёрного чая — вспоминаю, как в один день
мы стали чужими.
И это больнее, чем всё остальное.