Я не мечтала о богатстве. Мне хватало чашки чая у окна и звука, как дочь возится на кухне. Я думала — это и есть счастье в старости: быть не одной, быть нужной.
Мы с Леной жили вместе последние девять лет. После смерти мужа мне некуда было идти — квартира мужа досталась его сыну от первого брака. Лена сказала:
— Мам, какие глупости. Конечно, переезжай ко мне. Я одна, мне не трудно.
В её однушке было тесно, зато тепло. Вечером мы пили чай с вареньем, я вязала ей носки, а она рассказывала про работу. Она часто задерживалась, приходила уставшая, раздражённая. Иногда мы ссорились — я ведь тоже не подарок. Но я старалась не лезть. Не мешать.
Потом мы купили двухкомнатную. В ипотеку. Я продала дачу — ту самую, где Лена с дедушкой клубнику собирала, где мы каждый июнь жарили шашлыки. Там были яблони и качели. Мои последние деньги ушли в первый взнос.
— Мам, ну ты что. Конечно, запишем на меня. Ипотека-то моя. Ну не на тебя же. — Она смеялась. — Всё равно будем жить вместе.
Мне и в голову не пришло спорить.
Первый тревожный звоночек прозвучал два года назад.
— Мам, у меня теперь Никита. Мы встречаемся, он скоро переедет. Не возражаешь?
Я не возражала. Никита мне не нравился, слишком приторный. Слишком улыбчивый. Смотрел на меня так, будто я чужая. Но я промолчала.
Он переехал. Потом начались мелочи: мои тапки лежали не там. В шкафу мои кастрюли мешались. Мои книги — пылесборники. Потом он предложил им сделать спальню в комнате с балконом, а меня переселить в проходную. Я согласилась.
Однажды, когда думала, что их нет дома, услышала:
— Зачем она тут сидит? У неё что, пенсия вечно будет? Мы же хотим ребёнка. Нам надо пространство.
— Никит, ну это моя мама…
— Ну и что? Она вырастила тебя. Всё. Долг отдала. Теперь живёт за твой счёт. Ты вообще понимаешь, сколько стоит коммуналка? Ипотека? Да она даже продукты не покупает!
Я стояла за дверью, и мне вдруг стало очень холодно. Я тихо вернулась в свою комнату и заплакала.
Через месяц Лена принесла «предложение».
— Мам, нам стало тесно. Никитин отец хочет отдать ему половину дома в Подмосковье. Мы переедем туда. А ты… ну, ты пока можешь уехать к тёте Лизе. Потом, может, комнату снимем тебе поближе.
— В смысле — уехать?
— Мам, не начинай. Ну а как? Мы молодая семья. Нам нужен старт.
— А я? Мне куда?
— Ты сильная. Ты справишься. И вообще… — она опустила глаза. — Ты же всегда говорила, что у меня должна быть семья.
Я не знала, что сказать.
Я не кричала. Не закатывала сцен. Я просто взяла сумку. Положила туда паспорт, аптечку, пару юбок и кофту. Больше ничего мне не принадлежало. Даже покрывало на диване было куплено «для интерьера».
Когда хлопнула дверь за мной, я вдруг поняла — я нигде больше не дома.
Тётя Лиза приютила меня. На пару недель. Потом начались «ой, мы же маленькая семья», «тут ребёнку некогда уроки делать», «внук плохо спит, если кто-то на кухне вечером чай пьёт». Через месяц я жила у соседки. Потом — в квартире, где снимают пенсионеры. Три койки, за стеной — телевизор, который не выключается даже ночью.
Недавно я узнала, что Лена ждёт ребёнка.
Я шла мимо их подъезда. Сердце ныло — будто я потеряла не квартиру, а годы своей жизни. Как будто у меня украли не жильё — а саму старость.
Я подошла к домофону. Нажала кнопку. Стук сердца отдавался в пальцах.
— Алло?
— Это я. Мама.
— Мам… ты чего?.. Сейчас не очень удобно…
Я слышала, как в её голосе растёт тревога. Я представляла, как Никита смотрит на неё, как кивает: «Не открывай. Опять пришла».
— Я просто… — голос предал меня. — Хотела сказать: не волнуйся. Всё хорошо. Поздравляю тебя.
— Мам…
— Всё хорошо. Правда. Береги себя.
Я отошла от подъезда, не дожидаясь, пока она скажет хоть что-то в ответ.
Мне не нужно было.
Если бы кто-то спросил, чего я хочу — я бы не ответила. Я ведь и вправду не мечтала ни о чем. Только об одном: быть рядом. Видеть, как растёт её ребёнок. Вязать ему пинетки. Печь пироги.
Мне казалось, я заслужила это. По праву. По любви.
Но, видимо, в этой жизни всё иначе. Старость — это не про тепло. Это про то, куда тебя больше не ждут.
А квартира?
Пусть будет ей.
Я всё равно туда больше не вернусь.