Когда его увозили в серой “таблетке”, я стояла на крыльце босая, в ночной рубашке и с пелёнкой на плече. А он всё оглядывался. Раненый, с повязкой через грудь, почти не шевелился. Только губами водил, будто повторял что-то… мне? Себе?
— Подожди меня, Наташка. Я вернусь. — так он сказал перед отъездом.
— Обязательно вернусь.
Я стояла и верила. Потому что не верить — было бы предательством.
С тех пор прошло три года. Три длинных года, где зима длилась вдвое, а лето пахло не сиренью, а бинтами и хлоркой. Я писала ему каждый месяц. Письма возвращались всё реже. А потом… не возвращались вовсе. На последние два ответа — тишина. Ни слова. Ни открытки.
Сначала я думала — ранен. Потом — умер. А потом… пошли слухи.
Что его видели в госпитале в Подольске. Потом — что устроился в каком-то НИИ, живёт под чужой фамилией. И с женщиной. Её звали Ирина.
Я не верила.
Не могла.
— Он не мог так. У него же сын.
Сын подрастал. Он был копия отца — с этим нахмуренным лбом и упрямым подбородком. Иногда, когда я слышала, как он кашляет из-за простуды — у меня внутри всё сжималось. Как у Лёни. Так же…
Он вернулся в мае. Просто пришёл. Без звонка. Без письма.
Я открыла дверь и чуть не упала. Стоял живой. Целый. Волосы чуть седые. А глаза… те же. Только будто чужие.
— Наташ, — выдохнул он, не поднимая глаз, — я хотел сам всё объяснить.
— Где ты был? — спросила я. Сухо. Прямо. Без истерик.
— В Москве. Я… после ранения долго не мог ходить. Потом — работа, восстановление. Встретил женщину. Она… помогла встать на ноги.
— А мы тебе не помогали?! — сорвалось с губ.
— Я тут на ноги сына ставила одна. И ни разу ты не написал, как он? Жив, болеет, учится…
Он молчал. А я говорила. Всё, что три года сдерживала.
— Ты даже не представляешь, как он ждал тебя. Как рисовал тебя. Как засыпал с твоим письмом под подушкой!
— А потом перестал. И стал говорить: “Папа не вернётся. Он занят.”
Я не плакала. Я не бросалась. Я просто смотрела — на человека, которого любила.
И которого больше не знала.
— Я хочу помочь, — тихо сказал он.
— Я пришёл не к тебе. К нему. Я отец. Я должен…
— Нет.
— Ты был должен тогда. Когда он падал с велосипеда. Когда не мог выучить таблицу умножения. Когда на него кричал сосед за мяч в огороде.
Сейчас?
Ты — чужой. Понимаешь?
Он опустил глаза. Потом достал конверт. Положил на полку.
— Тут немного. На школу, на одежду. Если не хватит — я…
— Нам хватит, — сказала я.
— Нам всегда хватало. Потому что мы друг у друга были. А ты — выбрал. Сделал свой выбор.
Он стоял, ссутулившись, как в день, когда его увозили.
Но тогда — я была на крыльце. А теперь — я была по другую сторону.
И я не звала его вернуться.
Когда он ушёл, сын подошёл ко мне.
— Это папа?
— Да. — ответила я.
— А он останется?
Я покачала головой.
— Нет. Он уже ушёл.
Сын долго молчал. Потом крепко прижался ко мне.
— А мы с тобой останемся?
— Всегда.
— Мы с тобой — самые настоящие.