Я всегда думал, что судьба — это что-то прямолинейное. Выбрал, женился, построил дом, посадил дерево — и живи. Но однажды я увидел её. Ту, которую не видел двадцать пять лет. И весь мой уютный мир треснул, как зеркало, в которое бросили камень.
Я шёл по улице, держа в руке пакет с бананами. Жена просила, у неё вечно по утрам давление скачет. Было прохладно, пахло пылью и весной. Я свернул во двор старой школы, сократил путь. И увидел — стояла, смотрела на здание. Сумка через плечо, пальто в цвет пыльной розы, волосы… те же. Те, в которые я когда-то зарыл лицо, сказав: «Я буду с тобой до конца». Я солгал тогда.
— Аня? — выдохнул я.
Она повернулась медленно. В её взгляде не было ни удивления, ни злости. Только усталость. И какая-то внутренняя тишина, будто она уже многое пережила, и я — лишь заблудившийся призрак из прошлого.
— Привет, Игорь.
Мы сели на лавочку. Молчали. Потом разговорились, как ни в чём не бывало.
— А ты знал, — сказала она, глядя на школьные окна, — что я тогда ждала тебя?
— Аня…
— Три месяца. Ты обещал, что приедешь. Но твоя мама сказала, что ты… женился.
Да. Женился. Потому что так было правильно. Потому что мать говорила: «Аня — безродная, сирота. А Лена — из хорошей семьи». Потому что Лена тогда уже ждала ребёнка.
Я не был плохим мужем. Старался, работал, не пил. Мы с Леной прожили нормально. Не плохо, не хорошо — ровно. Были и радость, и усталость. Но каждый раз, когда я слышал женский смех, вспоминал, как Аня смеялась в моей машине, под песню «Я тебя никогда не забуду».
— Я уезжала в другой город, — продолжала Аня. — Всё ждала, что ты придёшь на вокзал. Не пришёл. А потом родился мой сын… похож на тебя. Глаза — как у тебя были в двадцать.
Я не знал, что сказать. Под ложечкой жгло. То ли совесть, то ли память.
— А ты счастлив? — вдруг спросила она. — Правда. Без пафоса.
Я сжал пальцами пластик пакета с бананами. Чувствовал себя глупо, нелепо, как ученик, попавшийся на вранье.
— Не знаю, — ответил я. — А ты?
— Уже поздно задаваться этим вопросом, — усмехнулась Аня. — У нас жизнь не репетиция. Если что-то сломал — не склеишь. А если живёшь чужой жизнью — не переиграешь.
Мы просидели ещё немного. Говорили о детях, внуках, болезнях. Потом она встала.
— Я не злюсь, Игорь. Честно. Мне тогда было больно. А теперь… Просто жаль, что мы не рискнули.
— А я жалею, что был трусом.
Я смотрел ей вслед, пока она шла по аллее, как тогда — уверенно, гордо, не оборачиваясь. Как будто всё это время она жила, любила, теряла — но по-настоящему. А я просто присутствовал в своей жизни. На правах гостя.
Когда я вернулся домой, жена стояла у плиты. Пахло супом. Телевизор бубнил новости. Я поставил бананы на стол. И вдруг остро понял — я ничего не чувствую. Ни к дому, ни к этой кухне, ни даже к себе в этом доме. Всё стало чужим.
На следующий день я нашёл старое письмо. Неотправленное. Ане. 1999 год.
«Я люблю тебя. Но боюсь. Прости».
Разорвал. Поздно.
Теперь я часто хожу той улицей. Надеюсь, снова увижу её. Хоть на секунду. Потому что именно тогда я понял: я прожил не свою жизнь. И был счастлив — только до двадцати.