Татьяна распахнула старое кухонное окно так резко, что скрипнула рама. Серое-пресерое утро. Липкий, как тревога, дым тянется в щель от соседского костра – некомфортно, неприятно, будто чужой взгляд на спину. Дым пополз в комнату, осел клубами на занавеске – и у Татьяны сжалось сердце… Не то судьба, не то упрёк, не то просто привычка – жить, будто тебе постоянно кто-то что-то предъявляет. Щёлкнув чайник, она тихо села на табурет и на секунду застыла: пустота на экране телефона обожгла. Лена не звонила. Второй день… Ни смс-ки, ни «мам, привет» – вообще ничего.
За дверью, спрятанный так, чтобы не мозолил глаза, стоял чемодан. Новый, с яркой биркой, которую Татьяна так и не решилась сорвать… для Лены собирала – «В Петербург, мама, одна! Ни советов, ни напутствий». Взрослая. Холодная. Осторожная, как испуганная птица на рассвете.
Вошли с дочерью в прихожую – как актрисы на разные сцены. Ленка в пальто, на спор тяжёлой решимости: «Мам, ну что ты! Ну три дня! Ты чего – не в Кандалакшу же!» – Одна? В большой город? Жильё? Люди чужие… если что… – «Мам, не устраивай мне контрольную. Мне двадцать восемь, если что… можно я сама»?
Сказано так – сухо, взрослым голосом. Не обнять, не приласкать. А Татьяна стояла в халате, босиком, мятая, с этими нелепыми варежками в руке. Связала! Хотела Ленку порадовать – «В Питере промозгло, Леночка…».
С тех пор дом будто занесён снегом: тишина, одинокое эхо на стенах, какие-то щели в душе и холод, который ничем не выгнать.
Прошла неделя. Лена вернулась… Но и радости в этом возврате не было. Сели на трёхкомнатную хрущёвку, как жители разных планет. Три мира, три судьбы, замкнутые. В одной комнате — тягучая тишина и пыль вдоль плинтуса. Во второй — телевизор гоняет передачи без звука, женщина в обвисшем свитере вяжет носки, глядя сквозь пряжу куда-то очень далеко… А за третьей дверью — дочка. С наушниками, ноутбук, теневая жизнь. Словно в государстве, где у каждого свои законы.
Общение — по минимуму, фрагментами, словно в коммуналке с чужой женщиной.
– Где наушники?
– В ящике. Под телевизором.
– Хлеб есть?
– Чёрный ещё остался, белого нет.
И это — всё. В прошлом осталась душа в душу. Остались ночные смены в поликлинике, английский, фортепиано и даже это фигурное катание, которое Лена бросила на третьем занятии. Ничего! Главное — лучше, выше, чище, чем у меня, у бабы Тани из Першино, где жизнь просачивалась сквозь пальцы, как песок.
Теперь Лена — копирайтер. Фриланс. Дом, стены, клавиатура. Сидит, как вода в колодце без движения… Татьяна ворчит: «Коммуналка, платежи! В твоём-то возрасте – у подруг уже и мужья, и дети, и отпуска с фотографиями»!
– В твоём возрасте ты уже развелась с папой, — почти шепчет Лена, будто, между прочим.
И повисает густая, мутная тишина… не дышится.
Однажды Лена приводит домой парня. Кирилл. Борода клином, каким-то странным движением заправляет волосы под шапку, серьга в ухе. Поздоровался? Нет. Пронёс по коридору запах пиццы. Ел руками, чавкал. И ушёл, словно тут ему никто не нужен и не мил.
– Это кто?
– Мы встречаемся.
– Не твой он… Даже «спасибо» не сказал, — вырывается у Татьяны.
– Мам. Я не прошу любить. Только уважай.
– А если ошибаешься?
Тишина. Взгляд – упрямый, ледяной. Между ними – годами не проветренная обида.
– Я имею право ошибаться… Свои ошибки – сама разберу… Без тебя.
Стирает Татьяна, как в бреду: джинсы, футболки, Ленкин шарф. Всё до чистоты. Она ведь так привыкла: «чистота – это и забота, и любовь одновременно».
Зашла Лена.
– Ты мои вещи стирала?
– Дымом пахли, от того костра, наверное…
– Мам! Сколько раз… Мои вещи – это моё. Моя жизнь…
Голос надломился. Татьяна выпрямилась. И вдруг – всё накопленное, невыговоренное, хлынуло:
– Я же только… Я ведь старалась… Всю себя затёрла… Тебя растила одна. Ничего себе, нигде не побывала. Как белка на цепи, всё для тебя… Хоть кем-то стала! Хоть чуть-чуть… обратно… обратно хоть что-то…
Лена отшатнулась, шепчет, будто горло забито недосказанностями:
– А я не «кем-то»? Я не оправдала?
– Вот могла бы! Умная, а живёшь… у матери, в трёшке… с этим Кириллом…
– Мам, хватит…
За стенкой — кап… кап… из бачка в унитазе. Молчание растянулось по дому, как тугая простыня.
Татьяна сдавленно:
– Если не заботиться… то кто я?
Лена, устало, будто и не дочери она вовсе:
– Ты — мама. Не тень…
Боялась за меня? Да, но и за себя тоже. Потому что кроме меня — никого у тебя нет…
Прошла неделя. Татьяна молчала, впервые за много лет. Дела — только свои. Суп — только на себя.
И вдруг заметила: в холодильнике — записка. Почерк торопливый, чужой:
«Суббота — выставка. Бассейн. Купила абонемент. P.S. Варежки твои. Может, в Питер ещё поедешь…»
В тот же вечер Татьяна собралась сама. Взяла билеты — одна, в Тулу. Санаторий. Экскурсия. Женщина из Перми — чай в кафе (в мессенджере теперь переписки). Купила впервые за двадцать лет блузку. Красную! Продавщица шепнула: «Вам — идёт. Вы обновились»!
Лена это видела: маму рядом — другую. Уже не тень, уже не наготове с супом.
Вечер. Чай без лишних слов.
– Кирилл зовёт к себе. Переехать.
– Ну, а ты?
– Думаю, что соглашусь. Попробую.
– Главное, Леночка, только… не из-за него. Из-за себя.
– Поняла, мам.
Больше Татьяна не будет строить проходные мосты на берегах чужих жизней. Свою дорожку — пусть даже по лужам, по мокрому асфальту, по-новому… А Лена вдруг улыбнулась — самой себе, маме, дождливому вечеру за окном.
Мир стал чуть теплее. Двум стало достаточно места даже в старой хрущёвке.
Выжить можно… но жить — выбирать самой. Даже если первый шаг — босиком.