Всем утра доброго, дня отменного, вечера уютного, ночи покойной, ave, salute или как вам угодно!
Придумавши когда-то (хорошо звучит... "когда-то"... четыре с половиною года всего-то, а, кажется, - целую эпоху назад) этот помесячник, я даже помыслить не мог, что он сделается если не моим мороком, то уж как минимум едва не самым главным увлечением. "Метод глубокого погружения" на 200 лет назад, доложу вам, - та ещё работёнка, но... Какое удовлетворение испытываешь, дописывая последние строки очередного мая или ноября! Оно сравнимо лишь с примерно таким же по градусу эмоций ощущением бесконечности процесса мукотворчества - нечто подобное, думаю, испытывал бедолага Сизиф, катя свой вечный камень в гору. Только того наказали боги, а вашего автора - собственные любопытство и перфекционизм. Тем не менее, мы умудрились каким-то образом докатиться до июля 1825-го, а это значит... Впрочем, давайте попробуем узнать - что именно!
У наших верных бессменных летописцев братьев Булгаковых в календаре - грустная дата: годовщина смерти отца, действительного тайного советника Якова Ивановича, человека, по-видимому, даровитого, интересного и способного. Будучи послом в Турции, отказался пересматривать самую возможность возвращения Крыма под эгиду Константинополя, за что был заключен там в тюрьму, где провел два года с лишком. Нюансы восточной дипломатии, да... Скончался 65-ти лет, завещав любимым им сыновьям от француженки Екатерины Эмбер всё своё имущество, похоронен был в Москве в Покровском монастыре. Интересно, кстати, - оба (и Булгаков, и Эмбер) умерли в один год. И вы ещё не верите в любовь?..
- Сегодня пятнадцать лет, что мы лишились батюшки, мой милый и любезный друг. Я сию минуту возвратился из Покровского монастыря, где служил панихиду. Ездил я туда с добрым, никогда не изменявшимся в дружбе своей Фавстом... Много родилось во мне печальных размышлений, к тому же зной ужасный, пекло нас и там, и дорогою в дрожках. Устал я, и тяжело на душе. Как хорошенько подумаешь, то таким ничтожным найдешь все наше существование, а хлопочем, суетимся, как будто век пользоваться трудами нашими и никогда не умирать; а иной еще и совесть свою губит, обеременяет себя ужасной ответственностью перед Богом. Вольтер называет кладбище полем равенства. Врет он, с умом своим. У иного монумент в полмиллиона, а у другого камень просто или деревянный крест, но камень заливается искренними слезами, а на монумент смотрят с презрением, поносят покойного! Где же тут равенство? Тут-то только воздают по заслугам...
Истинная правда, дорогой Александр Яковлевич! Всё так... До сих пор не могу забыть свои впечатления от посещения Литераторских мостков, что на Волковском кладбище в Петербурге. Там, среди дорогих и чтимых сердцу всякого русского могил, прямо на первом плане у входа расположился... гигантский памятник некоторому деятелю 90-х, фамилию которого, верно, нынешняя молодежь и не слыхивала, да и мы, грешные, предпочли бы не поминать, да-с...
Серединою июля в Первопрестольную доносятся вести из столицы.
- Поздравляю Жуковского с Владимиром на шее. Это очень лестно в его чине. Карамзин некогда тот же крест получил в том же чине.
Речь идёт об ордене Святого Владимира 3 степени, которым надворный советник Василий Андреевич Жуковский был пожалован 12 июля. Он уже год как исправляет непростую миссию наставника семилетнего к тому времени Великого князя Александра Николаевича. Кстати, в различных источниках в Сети идут самые суровые разночтения по поводу года его назначения. В основном упоминается 1825-й. А популярное издание "АиФ", например, в одной из статей вообще смело оперирует фактами: "Когда на престол взошел Николай I, то одним из важных «семейных» вопросов стал выбор наставников для сына императора – Александра Николаевича. Высокое доверие было оказано Василию Жуковскому". То есть, выходит, вообще в 1826-м. Так рождаются исторические химеры! Люди читают солидное издание и... Разве оно может ошибаться? Но вот что по этому поводу отметил Дельвиг в письме к Пушкину почти годом ранее - от 28 сентября 1824 года:
Жуковский, я думаю, погиб невозвратно для поэзии. Он учит великого князя Александра Николаевича русской грамоте и, не шутя говорю, всё время посвящает на сочинение азбуки. Для каждой буквы рисует фигурку, а для складов картинки. Как обвинять его! Он исполнен великой идеи: образовать, может быть, царя. Польза и слава народа русского утешает несказанно сердце его
Тот же год упоминает ФЭБ - "фундаментальная электронная библиотека" в разделе "ДАТЫ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА В. А. ЖУКОВСКОГО": "1824. Июль. Жуковский назначен наставником великого князя Александра Николаевича".
А Москва, готовившаяся встречать Государя во всем блеске величия Императорского Двора, пребывает в жестоком разочаровании. Кажется, всё отменяется. И ни один человек в Империи даже наедине с собою помыслить не может, что предстоящий вояж Александра Павловича станет путешествием в один конец.
- Да, брат, кажется, мы должны лишиться надежды иметь счастие видеть двор в Москве! И здесь говорят, что государь изволит пожаловать один, и то проездом. Как скоро дело затянулось, то можно было предвидеть, что кончится ничем. Жаль! Город был приведен в лучшее положение, дома выкрашены и исправлены, мостовые также. Квартиры сделаются, верно, дешевле.
Нет худа без добра - как видим. Вообще слухи о предстоящем визите самодержца работали и работают на благо провинции во все времена: сразу что-то ремонтируется, красится, приводится в благообразие, волшебным образом преображается. Жаль лишь, что сегодня это никак не касается Петербурга: сплошные визиты да форумы, а метро - нет как нет. Впрочем, кому из высоких гостей культурной столицы нужно это метро? Или, скажем, руины Конюшенного ведомства, какой уже год пребывающие в статусе архитектурного кадавра... Видимо, не до того?
Во второй половине прошедшего уже июня в Царское Село к своим родственникам Карамзиным прибывает проездом для лечения на ревельские воды князь Пётр Андреевич Вяземский. "Проездом" - сказано, правда, с некоторою натяжкою: "проезд" затянулся на три недели, в одну из которых - на весьма короткое время - Вяземский отлучается в Петербург, где "возобновилъ знакомство съ слѣпцомъ Козловымъ, который не унываетъ" и "слышалъ поэму Пушкина: «Цыгане». Прелесть и, кажется, выше всего, что онъ доселѣ написалъ". Князь Пётр - самый усердный корреспондент собственной жены, он пишет ей едва не каждодневно и весьма много. Что бы ни судачили о любви князя "приволокнуться" (это - правда), они с Верой Фёдоровной - замечательная пара если не по накалу любовных страстей, то духовно - наверняка, что называется, "два сапога пара".
- Ты, мнѣ кажется, очень лѣнишься и рѣдко пишешь ко мнѣ, моя милая княгиня.... Сдѣлай одолженіе, пиши, по крайней мѣрѣ, три раза въ недѣлю. Мнѣ краснорѣчіе не нужно, а давай только знать, что вы живы и здоровы...
Не забывает князь Пётр и о последнем своем коммерческом и духовном прожекте - "Московском Телеграфе": "Ты отъ Козлова получишь стихи; отошли ихъ къ Полевому для «Телеграфа»". И вот, наконец, 7 июля он - в Ревеле.
- Вчера передъ обѣдомъ пріѣхалъ я сюда и вчера уже былъ на балѣ, который петербургская молодежь, между прочими, и Сергѣй Львовичъ Пушкинъ, давали здѣшнему прекрасному полу. Ты скажешь, что я буду, какъ въ маслѣ сыръ кататься. Погоди! вчера же было и заключеніе всѣхъ веселій. Ревельское дворянство разъѣзжается по деревнямъ, и остаемся одни мы, хворые и больные. Я нашелъ себѣ только одну комнату и ту низкую, узкую и безъ вида на море. Плачу сто рублей въ мѣсяцъ, но надѣюсь имѣлъ другую квартиру, прекрасную, рублей за 200. Въ моей нѣтъ способа прожить...
Сто рублей за маленькую комнату! Вот это дороговизна! И, кажется ещё, что знаменитые ревельские купания имеют более незаслуженной славы, чем того стоят на деле:
- Сейчасъ видѣлся я съ докторомъ, который послѣ отчета моего о себѣ благословилъ меня на купанія прямо въ морѣ, мимо комнатныхъ ваннъ, чему я очень радъ, хотя, кажется, купанія въ морѣ здѣсь не хорошо устроены и очень мелки. Вообще распоряженіе здѣшнее очень плохо; для пріѣзжающихъ мало удобности, мало покоя, даже, кажется, и судна нѣтъ порядочнаго. Обѣдъ въ заведеніи плоховатъ... Вчера купался я въ морѣ. Жаль, что мелко; это купаніе, какъ и рѣчное, было для меня пріятно, но ничего отмѣннаго я не чувствовалъ...
Но уже вскоре, слава Богу, князь переехал на другую квартиру, более способную и непозорную для его проживания соответственно статусу - правда, ещё дороже, о чём Вяземский со свойственным ему жестковатым юмором (ничего, жена - свой человек!) сообщает:
- Я рожденъ для несчастія. Сейчасъ пришли мнѣ сказать, что отдается мнѣ другая квартира за 200 рублей, а квартира 600-ая, но нанявшіе ее не пріѣзжаютъ. Я очень этому радъ, потому что въ моей дырѣ было уже слишкомъ узко. Спать, с...ть, ѣсть, мыться, подмывать ж…, сочинять, принимать, все долженъ былъ на одной точкѣ... Жаль, что нѣтъ при тебѣ Александра Пушкина, Онъ умѣлъ бы оцѣнить это письмо, а тебѣ писать все равно, что метать бисеръ предъ свиньею. Итакъ, прощай, моя свинья. Цалую и благословляю отъ всего сердца тебя и милыхъ поросятъ.
В начале июля Пушкин отсылает Вяземскому в Царское Село письмо, заставшее последнего в Ревеле:
- Ты уже, думаю, босоножка, полощешься в морской лужице, а я наслаждаюсь душным запахом смолистых почек берез, под кропильницею псковского неба, и жду, чтоб Некто повернул сверху кран и золотые дожди остановились... у нас холодно и грязно — жду разрешения моей участи
"Разрешения участи", разумеется, не получилось: лечить "аневризм" Пушкину предложено во Пскове, о чем он сообщает концом месяца Дельвигу: "Мне пишет Петр Александрович (Плетнев - "РРЪ"), что обо мне намерены передоложить. Напрасно; письмо моей матери ясно; ответ окончателен. Во Пскове, конечно, есть лекаря — чего ж мне более?"
До крайней степени раздражения доводит поэта и брат Левушка - доверенное, по сути, лицо его, призванное всячески содействовать росту финансовой составляющей АС, лишённого каких-либо иных средств кроме собственного пера. Однако же происходит всё ровно наоборот:
- С братом я в сношения входить не намерен. Он знал мои обстоятельства и самовольно затрудняет их. У меня нет ни копейки денег в минуту нужную, я не знаю, когда и как я получу их. Беспечность и легкомыслиЃ эгоизма извинительны только до некоторой степени. Если он захочет переписать мои стихи, вместо того чтоб читать их на ужинах и украшать ими альбом Воейковой, то я буду ему благодарен, если нет, то пусть отдаст он рукопись мою тебе, а ты уж похлопочи с Плетневым...
Между прочим, ещё в начале июля всё в том же письме к Вяземскому Пушкин готов был отдать Левушке (единственно ради дружбы с князем Петром, конечно) все сношения с Полевым и его "Телеграфом":
- Думаю, что ты уже получил ответ мой на предложения «Телеграфа». Если ему нужны стихи мои, то пошли ему, что тебе попадется (кроме «Онегина»), если же мое имя, как сотрудника, то не соглашусь из благородной гордости, т. е. амбиции: «Телеграф» человек порядочный и честный — но враль и невежда; а вранье и невежество журнала делится между его издателями; в часть эту входить не намерен... Я всегда был склонен аристократичествовать, а с тех пор как пошел мор на Пушкиных, я и пуще зачуфырился: стихами торгую en gros (оптом - "РРЪ"), а свою мелочную лавку № 1 запираю. К тому же, между нами, брат Лев у меня на руках; от отца ему денег на девок да на шампанское не будет; так пускай «Телеграф» с ним сделается, и дай бог им обоим расторговаться с моей легкой руки...
Оставим в покое хотя бы на время неприятности Пушкина - ведь в июле у него случается сразу два новых романа: с Анною Керн и... с Борисом Годуновым. Если второй - несомненен и, пожалуй, взаимен ("Я предпринял такой литературный подвиг, за который ты меня расцелуешь: романтическую трагедию"), то со вторым пока не всё так просто... Ясно одно - АС увлечен, а если "предмет" его увлеченья не взять сразу, с напору, он раззадоривается ещё более, чему изрядно способствуют явные флюиды эротизма, исходящие от Анны Петровны. Она недурно (наверное!) поёт романс на стихи слепца Козлова ("... недавно посетила наш край одна прелесть, которая небесно поет его Венецианскую ночь"), посещает Михайловское, Пушкин провожает её вместе с разношерстной компанией из Прасковьи Александровны и Анны Николаевны в Ригу и... бесится, по-видимому:
- Я имел слабость попросить у вас разрешения вам писать, а вы — легкомыслие или кокетство позволить мне это. Переписка ни к чему не ведет, я знаю; но у меня нет сил противиться желанию получить хоть словечко, написанное вашей хорошенькой ручкой. Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное, чем то, которое некогда произвела на меня встреча наша у Олениных. Лучшее, что я могу сделать в моей печальной деревенской глуши,— это стараться не думать больше о вас. Если бы в душе вашей была хоть капля жалости ко мне, вы тоже должны были бы пожелать мне этого,— но ветреность всегда жестока, и все вы, кружа головы направо и налево, радуетесь, видя, что есть душа, страждущая в вашу честь и славу. Прощайте, божественная; я бешусь и я у ваших ног. Тысячу нежностей Ермолаю Федоровичу и поклон г-ну Вульфу... Снова берусь за перо, ибо умираю с тоски и могу думать только о вас. Надеюсь, вы прочтете это письмо тайком — спрячете ли вы его у себя на груди? ответите ли мне длинным посланием? пишите мне обо всем, что придет вам в голову,— заклинаю вас. Если вы опасаетесь моей нескромности, если не хотите компрометировать себя, измените почерк, подпишитесь вымышленным именем — сердце мое сумеет вас угадать. Если выражения ваши будут столь же нежны, как ваши взгляды, увы! — я постараюсь поверить им или же обмануть себя, что одно и то же.— Знаете ли вы, что, перечтя эти строки, я стыжусь их сентиментального тона — что скажет Анна Николаевна?..
Новый роман разыгрывается по всем правилам тогдашней любовной науки с непременным эпистолярным весьма откровенным флиртом: правда, Пушкин здесь выступает в не совсем привычной для себя роли просящего: а где же, спрашивается, то самое - "чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей"? Видимо, он задет за живое, но надеется отыграться. Уже в августе Пушкин исправится, включив после пылких признаний "фазу вторую" - цинизм про "ножки, ручки и зубки", но это сработает...
В столице же лето как-то... не задалось: яркое свидетельство тому - письмо Ивана Андреевича Крылова Варваре Алексеевне Олениной, дочери Президента Академии художеств и родной сестре той самой Аннет, позднее ставшей очередным "предметом" Пушкина и написавшей о нем этакое:
Бог, даровав ему гений единственный, не наградил его привлекательной наружностью. Лицо его было выразительно, конечно. но некоторая злоба и насмешливость затмевали тот ум, который виден был в голубых или, лучше сказать, стеклянных глазах его. Арапский профиль, заимствованный от поколения матери, не украшал лица его. Да прибавьте к тому ужасные бакенбарды, растрепанные волосы, ногти, как когти, маленький рост, жеманство в манерах, дерзкий взор на женщин… и неограниченное самолюбие – вот все достоинства телесные и душевные, которые свет придавал русскому поэту XIX столетия
Варвара же Алексеевна - замужем, живет в воронежском имении супруга и носит его фамилию - тоже Оленина (муж - Григорий Никанорович Оленин, просто однофамилец, бывает). Добрый её корреспондент Крылов сообщает:
- ... Что сказать вам о Петербурге, о себе? Петербург наш похож на красавицу, которая наряжается и зевает. Что до меня, то по отпуске сего письма я слава богу жив и здоров, ем и сплю много, довольно читаю — вздор, пишу — ничего и нахожу, что это довольно весело. Теперь сбираюсь к себе: в ваше Приютино, где мне никогда не может быть скучно. И, кстати, если лето находится у вас в Воронеже, то нельзя ли сделать милость отпустить к нам его на 28 дней? Вы бы очень нас одолжили. Зато, если случится вам нужда в холоде, дождях и слякоти, то присылайте наверное к нам: мы рады вам служить, сколько угодно: такие-то мы здесь добрые!
Наш июль завершается, а заключить его музыкальным образом, пожалуй, мы сможем произведением скончавшегося в Вене маем 1825-го придворного капельмейстера Антонио Сальери - будущего героя пушкинской поэтической легенды. Было ему 74 года, разумеется, никого он не травил, а в июле, полагаю, слухи о его смерти вполне уже могли достигнуть и богоданного Отечества... Правда, имя его и творения едва ли были широко известны в России - ни тогда, ни сейчас, особенно с его-то репутацией "второсортного Моцарта" - так что давайте поспешим исправить это трагическое недоразумение. И, кстати, задумайтесь: для нас нынешних и Моцарт, и Сальери - едва ли не какое-то средневековье... А вот поди ж ты - один из них, оказывается, умирает прямо при жизни Пушкина. Удивительно!
Таким - или примерно таким - увиделся мне июль 1825-го, а уж хорош он был или плох - решать всяко не мне, я - всего лишь скромный собиратель и огранщик драгоценностей, щедро рассыпанных по отечественной Истории.
С признательностью за прочтение, мира, душевного равновесия и здоровья нам всем, и, как говаривал один бывший юрисконсульт, «держитесь там», искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ
Предыдущие публикации цикла "Однажды 200 лет назад...", а также много ещё чего - в иллюстрированном гиде "РУССКiЙ РЕЗОНЕРЪ" LIVE
ЗДЕСЬ - "Русскiй РезонёрЪ" ИЗБРАННОЕ. Сокращённый гид по каналу